БЮЛЛЕТЕНИ

02.11.20-БЮЛЛЕТЕНЬ о ГОСТЕРРОРЕ

 БЮЛЛЕТЕНЬ

 

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ  ТЕРРОРИЗМ  В  ДЕЙСТВИИ

 

ОБЩЕСТВО ПРАВ ЧЕЛОВЕКА УЗБЕКИСТАНА

 

 

(август 2002 года)

<уточнено и дополнено, ноябрь’02;

ОПЧУ признательно всем обеспокоенным

состоянием правозащитного движения в Узбекистане

и любезно оказавшим неоценимую поддержку

настоящей редакции бюллетеня>

 

ТАШКЕНТ – 2002

ВВЕДЕНИЕ

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Пушкин. “Руслан и Людмила”

–        кажется, само детство пришло, да так и осталось навсегда с нами в поэтичности этих строчек. Тем не менее, мало кто помнит, что первоначально поэма “Руслан и Людмила” начиналась со строки “Дела давно минувших дней…”. Только издание 1828 года было дополнено А.С. Пушкиным стихотворением “У лукоморья дуб зеленый…”, написанным в ссылке в Михайловском.

Интересно, что у Лукоморья, то есть в Таганроге А.С. Пушкин побывал  только в 1829 году, так что этот исторический факт непричастен к означенному дополнению романтической эйфории воспевания славянской души. Ну, а томление мятежных идей поэта в бескрайности глухомани, понятно, мало располагало к романтике, скорее “под бури завывание” подвигало к философствованию. Естественно, вынужденное одиночество несколько конкретизировало мировоззренческую позицию поэта, но переписать поэму он уже не мог, и тогда появился известный пролог к поэме, обративший ее вдохновенный оптимизм в ностальгию по “Делам давно минувших дней…”.

Символика языческих верований славян наделяла вечнозеленый дуб душой общины, связующей небесную твердь со всеми живущими на земле. Долголетие деревьев издревле (с эпохи энеолита) как бы возвышало их над жизнью людей и животных. В силу этого деревья вообще почитались временным и пространственным символом надежности, постоянного обновления и защиты бытия, ведь человек рождался и умирал, а дерево стояло и продолжает стоять. В частности, согласно космогонической картине троичности мира древних славян, в месте священного изобилия вселенной возвышается гигантское дерево, чья макушка упирается в небеса, а корни достигают преисподней.

Однако священное дерево славянского язычества – это не столько уменьшенная копия мироздания, сколько его стержень, опора, без которой рухнет зеленая Явь (мир явлений), красная Навь (мир мыслей) и светозарная Правь (мир законов). Корни древа жизни уходят в глубь земли, в подземный мир – обиталище ушедших из жизни; ствол принадлежит поколению ныне живущих; крона и листья ассоциировались с жилищем богов, в котором нашла убежище

Правда, то бишь ‘верховенство Закона’.  По этой оси земли, связующей космические сферы бытия, расхаживает чудесный кот-баюн могущий убить всяк праздношатающегося магической силой одного взгляда. Идет, стало быть, вниз – песни поет, подымается вверх – сказки сказывает. В связи с этим по мировому древу спускаются и поднимаются души усопших, да будто бы боги, отмечая светлые праздники, проникают в иные миры вселенной.

Естественно это верование нашло художественное отражение, как в народном творчестве, так и в произведениях искусства. Кстати “срединный мир” бытия весьма часто изображался неким распутьем (трезубцем) обычно сопровождаемым высеченным на камне грозным предупреждением. Налево (лихой путь) пойдешь – коня потеряешь, т.е. прогресс в деле обернется застоем. Направо (благой путь) пойдешь – себя утратишь, т.е. сопричастность к обществу, став в итоге блаженным. Прямо (стезя) пойдешь – судьбу пожнешь.

Примечательно, что в середине 20-го века, т.е. в разгар «холодной войны», развилка усеченная кругом стала популярным символом пацифистского движения. Правда, они утверждали, что это, дескать, “отпечаток ноги голубя”, т.е. генерализированная подпись всех волонтеров мира. Однако большинство в нем усматривали образное представление требования ограничения гонки ядерных вооружений (a, b, g – излучения) либо оружия массового уничтожения (ядерное, химическое, бактериологическое).

Нынче “холодная война” под предлогом борьбы с международным терроризмом благополучно трансформировалась в некую “полицейскую”. При том она подозрительным образом смахивает на легализацию диверсионно-террористического понуждения государств сменить имидж политического обустройства своих стран.

И впрямь к чему, собственно, алеаторно (рискованно) затевать вооруженные конфронтации, беря на себя ответственность за выживание оккупированных территорий и соблюдение при этом норм гуманитарного права.  Куда сподручнее, сославшись на некую угрозу интересам цивилизации, с тем же планетарным успехом “хулиганить” в собственных интересах. Глядишь, в безнаказанно-жандармском раже канут в лету политические, экономические, идеологические конкуренты страны, да в придачу возникнут прибыльные сделки по восстановлению разрушенной полицейской акцией инфраструктуры, заверенные правящими неофитами в знак своего послушания.

Для гарантий успеха, по сути, негласно ползучей третьей мировой войны регулярные армии реформируются в мобильные автономно-профессиональные подразделения по образцу средневековых княжеских дружин. В связи с этим, при всем оптимизме, постхолодный сумбур похож на прелюдию к новому явлению “чингизхановщины”, когда профессионально разбойничавшие шайки сорганизовавшись в орды ринулись диким набегом на феодальную цивилизацию, цинично неся ей исключительно свои глобалистски общинные интересы.

Неспроста Иоанн IV Васильевич-Грозный пожертвовал весьма развитыми по тем временам рыночными отношениями, предопределив тем самым Руси 300-летие крепостного ига, но реорганизовал личный орден “кромешников”, больше известный как корпус опричников, в регулярную армию, закрывшей итогами трех столетий татаро-монгольского ига проблему профессионально-рыцарских междоусобиц.

Похоже, еще не вышло время упразднять свой национальный стержень, т.е. менталитет, если конечно наше самосознание уже ни о чем другом и не чает, как о статусе удовлетворения чуждых национальных интересов за возможность дикой нации попользоваться чужими фетишами культуры.

Так вот, по Пушкину «мировое древо» народа надежно спутано золотой цепью и к тому же его центростремительная роль перемещена с Ерусалима<христианский образ центра мира> на периферию, то есть к лукоморью<окраина>. За ним, исключительно по золоту цепи либо лихо распевая дифирамбы, либо измышляя блаженные мифы, неусыпно надзирает кот ученый, символ наукообразно обоснованной праздности, гуляющей сама по себе в угоду хозяина цепи.

Столь гениальную догадку А.С. Пушкина о гнетущем воздействии золота на рост всего живого нам подтвердила японская цивилизация своей культурой бонсай. Извечная мечта тирании индуктировать чаяния и мысли подневольного народа в цветочном горшке, подобно тому, как это делают японцы с сосной или сакурой. Ведь в этом случае, восхитясь “очевидной” ухоженностью прав души его подданных, никто не посмеет даже заподозрить его в дурном отношении к самому народу.

Стало быть, задолго до появления политической категории ‘Государственный терроризм’ образно поэтизированы его антинародные действия, причем полностью вскрыт механизм репрессивного подавления именно души народа, без которой он уже и не народ, а механизм личного обогащения власть предержащих лидеров.

Не суть важно будет ли через моря, через леса колдун нести богатыря, или крылатый Бурак в мгновенье ока перенесет Мухаммада из Мекки к аль-Масджид аль-Акса в Иерусалим. Специфика региональных условий бытования народа создает свою, присущую только ей образно организованную систему политических, правовых, философских, нравственных, религиозных и художественных взглядов.

Однако государственному унитаризму для удержания ситуации под тотальным контролем все это необходимо унифицировать и даже глобализировать. Во всяком случае, он всегда насаждаемые властью цепи выдает за якобы понимаемое по истечению веков несравненное богатство, и даже достояние нации, хотя они тяжким бременем ненужной обузы пленят ее устремленность в то самое будущее, которое якобы их оценит по существу.

Впрочем, государственность, сложившись в свое время из аристократизации вождизма, по определению консервативный институт социализации общества и он, ревностно отстаивая свой статус учреждения разного рода запретов и позволений, оптимально оглупляет доверившиеся ей массы. О всего лишь некоторых звеньях этих весьма дорогостоящих для грядущего путах  и пойдет дальше речь.

Возможно, кое-кто, знакомясь с настоящим бюллетенем, презрительно фыркнет в успокоение чувств фертильности нечто о якобы злостном чернении устоев государственности, ужаснувшись прямолинейности не более чем резюме многолетнего мониторинга категоричности неправомерных и противоправных действий следственных, надзорных и судебных органов национальной юстиции. Увы, за горечью выводов стоит непрекращающийся поток фактов произвола, продолжающего эпатировать и глумится не только над попранием истины, но и над достоинством гражданина.

В разрез диалектике развития, бесспорно установившей неотвратимость стадий становления, застоя и реформации, она напрочь саботирует даже теоретическую возможность дискуссии на эту тему. Понятно, что государственность неспособная себя защитить ничего не стоит, однако, государственность узаконившая вечность своего режима является верхом цинизма самозванства и иной она по определению быть и не может.

Даже установленный фашистской Германией режим рейха и тот ограничился тысячелетним мораторием закрытости этой темы, отсчитываемым к тому же с династии Генриха, то есть с момента, когда Папа Иоанн XII провозгласил в 10-м веке сына Генриха императором Северной Римской империи.

Конституция РУз, к сожалению, вообще не упоминает о механизме возможной эволюции государственного строя, как такового, инспирируя тем самым неизбежность его насильственного свержения. Зато она, спекулируя институтом плебисцита, послушно меняет свои нормы в угоду почти авторитарной власти президента, всячески симулирующей некую демократизацию общества.

Определенно зная, сей “первородный” грех новоявленная власть, еще не выйдя из подгузникового возраста, принялась во все тяжкие карать всех и вся даже не за покушение на всего лишь декларированный, но не нашедший должного воплощения конституционный строй, а за якобы прямое его свержение в пользу неизвестно какого Всемирного Халифата. И это притом, что все эти репрессированные заведомо ставали узниками совести, равно политическими заключенными буквально с момента их задержания.

Безгласная немота репрессированного поколения начала 20-го века нашла свое оправдание в ослеплении утопичными перспективами Октябрьской революции 17-го года. Неоправданную немоту поколения рубежа 20-21-х веков вполне могут окрестить этак лет через двадцать “эпохой затюканного дурачья”.

Поэтому в наш жестокий век более чем необходимо всем нам возвысить право на свободу и чувства добрые надежно пробудить. В связи с этим ОПЧУ особо не уповая на лавры тернового венца, как может, исполняет свой гражданский долг перед, надеемся, светлым грядущим.

— Z —

 

 

 … эта великая восточнославянская империя, … созданная

германцами,     византийцами   и   монголами,     доживает

 последние десятилетия своей жизни …

Но  и   после   ее    распада   в  Средней  Азии  долгое время

будет    существовать   государство,   сочетающее в себе

коммунистическую       идеологию,      фразеологию         и

обрядность с восточным  деспотизмом            (1969 г.)

 

Андрей Амальрик, советский диссидент 60-х годов

Государственный терроризм

в действии

Двуликий Янус – страж войны

(штрихи восточного деспотизма)

Ни одна идеология, то есть, фигурально выражаясь, социализация души народа, кроме как государственно-признанная, не была значима при правлении Советов. При этом ее властные структуры были крайне нетерпимы к  любому проявлению личного мнения, тем более убеждений.

На совести лидеров переустройства общества по, якобы коммунистическим идеалам, миллионы безвинно загубленных жизней. Социум, по сути, оказался ввергнутым в морально-психологическое состояние времен средневековой инквизиции в Европе. И это несмотря на твердые заверения цивилизованному миру, что в основе обвинений национального судопроизводства  лежит ПРЕЗУМПЦИЯ  НЕВИНОВНОСТИ.

Однако, на деле синкретизм национальной юриспруденции и юридическое невежество вновь призванных компетентных лиц не позволяли доказательственной базе выйти за пределы пресловутой ПРЕЗУМПЦИИ ВИНОВНОСТИ, на основе которой инквизиция строила в свое время обвинительные вердикты.

Во время правления Советов, особенно в период последних десятилетий его существования, руководителей всех рангов прельщала далеко не сама коммунистическая идея или вера, а отлаженный пятилетками режим. Они никогда не являлись истинными носителями коммунистической идеи.

Строгая иерархия партийной номенклатуры строилась на основе насаждения чинопочитания, то есть субординации раболепия перед единоначалием. Пирамида власти и обратная ей пирамида привилегий своей оборотной стороной представляет неистребимость взяточничества, коррупции, круговой поруки и в итоге  культа личности.

Естественно, все эти пороки режима только в еще более уродливой форме были имманентно свойственны таким советским республикам как Узбекистан, Туркменистан и т.д. Так, не имея ни интеллектуальных, ни тем паче властных возможностей противостоять «кремлевским чинушам», они поднаторели защищать себя чисто азиатским способом – клановым обособлением национального истеблишмента, именуемым в народе мафией.

Ее теневые экономические рычаги весьма успешно лоббировали свои местнические интересы в кулуарах центральной государственной власти. Понятно, что подобная двуличность не позволяла “слугам народа” отстаивать должным порядком декларированный Конституцией СССР суверенитет и независимость своих республик.

Такое, стало быть, наследство досталось национальным суверенитетам, хотя вчерашняя партийная номенклатура, присосавшись к власти, ныне имитирует совсем другой имидж. Поэтому в годы так называемой независимости эти пороки возвысились в ранг государственной политики.

Так у «новоявленных» глав центрально-азиатских государств, возникла архиважная для каждого из них задача, заключавшаяся в том, как остаться у руля свалившейся на халяву власти до конца своей жизни, а не на предусмотренный конституцией срок. Все они, осваивая новую политическую нишу, естественно клялись, что в своей стране будут строить правовое демократическое  государство, уважающее права человека и общечеловеческие ценности.

И тут же, при провозглашении присяги, публично свидетельствовали о своем двуличии, возложив руки и на Конституцию, и на Коран. Верные своему духовному содержанию они, стало быть, декларировали верность как светской, так и теософской государственности. Однако, эти декларации заведомо претили реальным замыслам их ползучей узурпации власти. Как разрешить это противоречие?

Первым “судьбоносную” задачу решил Туркменбаши. Его решение оказалось прямолинейным до примитива. Несколько иной курс выбрал весьма наторевший на коммунистических интригах узбекский Юртбаши. Его замысел также не блистал новизной, хотя строился в основном на суггестивном эффекте многолетней методичности внушения узбекскому обществу, равно мировому демократическому сообществу комплекта мифов, один из которых на все лады колларнировал о некой угрозе Узбекистану реисламизации менталитета. Этот замысел зиждился на паническом страхе определенных кругов Запада и России перед загадочным возрождением Ислама, который исподволь стал проникать на территории исконно иных конфессий.

“Горбачевская перестройка” привнесла в центрально-азиатские республики некоторое идеологическое послабление, в том числе и в конфессиональную сферу. За короткое время, в конце 80-х и в начале 90-х годов прошлого столетия, народ за свой счет построил или восстановил более 5000 мечетей. Мечети стали востребованными верующими.

Появилась плеяда молодых исламоведов (имамов-хатибов), ученых с независимыми взглядами,  глубоко понимающие антинародную сущность мимикрии власти Советов. Их проповеди привлекали в мечети огромную аудиторию. Светское, демократическое крыло оппозиции составляли Народное движение “Бирлик”, Народное движение “Туркистон”, партия “Бирлик” и Демократическая партия “Эрк”.

В недрах “Бирлика” образовались такие организации как женское движение “Тумарис”, молодежно-студенческое движение, партия “Свободных дехкан”, появилась первая общественная правозащитная организация Общество Прав Человека Узбекистана. В те годы на политической арене появились также полусветские-полурелигиозные организации “Адолат” (Наманган), “Одамийлик ва инсонпарварлик” (Коканд), происламские организации типа “Воины Ислама” (Наманган).

К началу 90-х годов стала очевидной ситуация, свидетельствующая, что на политической арене реально зреют силы, могущие на предстоящих выборах в декабре 1994 года отстранить перелицованных “коммунистов” от власти. Но этому предшествовали ряд событий, которые имели существенное значение для дальнейшего становления репрессивно-политического режима в Узбекистане.

Войдя во власть, теперешний Президент Республики Узбекистан, в середине 1989 года как коммунистический лидер Намангана, сразу ринулся в гущу событий. На глазах крепла нешуточная оппозиция, серьезно грозящая его будущей политической карьере. Он естественно, как и остальные партократы никогда не был идейным коммунистом и сопутствовал их идеологии в силу карьеристских побуждений. Из всей марксисткой философии он, скорее всего, усвоил, что среда определяет сознание и что власть это институт принуждения.

Текущая среда ставала все неопределеннее, – стало быть, необходимо стать двуликим Янусом, и, поставив карьеру на силовые инструменты, создать тотальную среду принуждения, которая определит произвол власти нормой состояния общества. Психология референтных отношений утверждает, что на укоренение или смену идеологических установок обществу требуется как минимум два десятилетия.

Поэтому государства с реальными демократическими устоями, противостоя сползанию государственности к правлению единоличной властью, ограничивают срок пребывания на посту президента 4-мя годами с запретом избрания более двух раз. Следовательно, под гарантии цели ему необходимо пожизненное президентство.

Как бы там ни было но, будучи выходцем Минфина, вероятнее всего, в силу этого, он сразу обеспечил установку КГБ и других силовых структур власти на подавление оппозиции. Не имея опыта работы в КГБ, какой имел, например, Гейдар Алиев, он, тем не менее, в течение нескольких лет создал из них “Государство в государстве”, которое под риторику о верховенстве закона стало существовать по известным только посвященным межкорпоративным правилам. По сути, меньше года потребовалось ему на то, чтобы за фасадом блистательного будущего ‘Республика Узбекистан’ парламентская республика реформировалась в республику “сильного” президентства, а к 95-му году сформировалось репрессивно-полицейское государство масонского типа.

И это притом, что всего лишь 24 марта 1991 года вразрез Конституции республики тогда еще Верховный Совет страны фактически назначил коммунистического лидера Президентом Узбекистана. Таков был теневой ответ национального истеблишмента на результаты референдума, якобы засвидетельствовавшего волю народа “за” сохранение СССР.

В своем интервью газете “Известия” 5 мая 1991 года Президент республики поведал: “Мы этот Союз выстрадали, и мы в нем останемся”. Однако по его инициативе в том же году был проведен еще один (декабрьский) референдум, выявивший совершенно противоположную тенденцию, то есть “за” выход из Союза. Два всенародных плебисцита в интервал девяти месяцев родили полную радикальность взглядов. Причем в обоих случаях отношение голосов “за” было выше 95%.

Никакого социально-психологического парадокса, просто власть нечаянно “проговорилась”, что институт ‘Избирательная система’ полностью под ее контролем и это не воля народа как таковая, а прихоть власть предержащих, которые под симуляцию демократизма и плюрализма периодически затевают избирательные кампании с целью негласного тестирования  лояльности масс.

Сам политический «перепад» определенно связан с 19 августа 1991 года, когда ныне действующий Президент безоговорочно поддержал печально известный ГПЧП СССР (Государственный комитет по чрезвычайному положению) – авантюра покушения клики Янаева на государственный переворот. События вокруг “путча” разворачивались стремительно и уже 26 августа на съезде Коммунистической партии Узбекистана он, поддерживая М.Горбачева, клеймил позором Бориса Ельцина.

Свершилась вероломная оккупация страны фатумом монаршего страха за превосходство, которое еще предстояло придумать. В начале сентября Президент Узбекистана, как не в меру испугавшийся человек не убыл в Москву на внеочередной Съезд народных депутатов СССР, ибо в повестку дня по инициативе группы депутатов было включен вопрос образования Комиссии по расследованию деятельности высокопоставленных должностных лиц, поддержавших государственный переворот. Само собой понятно, кем бы он предстал перед депутатами, перед Горбачевым.

Демарш Президента Узбекистана Съезду народных депутатов СССР, вылился в превентивное объявление суверенности Республики Узбекистан в составе Союза. Была назначена дата проведения всенародных выборов Президента Республики Узбекистан – 29 декабря 1991 года. Были зарегистрированы Народное движение “Бирлик” (11 ноября) и Демократическая партия “Эрк” (3 сентября).

Примечательно, что серьезных поползновений на ущемление прав и свобод светской, равно религиозной оппозиции со стороны властей до проведения выборов Президента не ощущалось. Гонения начались сразу после выборов, вернее тестирования на лояльность президенту. 16 января 1992 года была расстреляна мирная студенческая демонстрация.

Никто за данную акцию не понес должное наказание. Начались массовые аресты руководителей и членов “Адолат”, “Воинов ислама”, “Одамийлик ва инсонпарварлик” и других организаций. В ответ возник отток людей за рубеж. За рубежом сформировалась вооруженная узбекская оппозиция. По некоторым данным в ее составе немало внедренных агентов СНБ.

В том же 1992 году власти начали планомерное наступление на позиции светской оппозиции, и уже к концу этого года некоторые руководители оппозиции вынуждены были покинуть страну. К концу 1993 года “Бирлик” и “Эрк”, неправомерно лишившись своих законных регистраций, вынуждено приостановили свою деятельность.

С 1994 года власти Узбекистана приступили к реализации своего основного замысла: масштабной чистки по религиозным убеждениям, т.е. заведомо противоправного вмешательства в деятельность конфессий, конституционно отделенных от государства. К 98-му году была в основном завершена огромная работа, из негласных достижений которой  в частности имеет смысл выделить следующее:

1) Сотрудниками СНБ и МВД составлен “список неблагонадежных лиц”, подлежащих осуждению по разнарядке криминальных обвинений, в который вошли более 250.000 граждан всего Узбекистана в возрасте от 20 до 45 лет; к составлению списка привлекались негласно внедренные в мечети информаторы, участковые инспекторы милиции, руководители органов местного самоуправления, завербованные и внедренные в различные организации и объединения граждан осведомители, и т.д.; в числе неблагонадежных в список занесены –

а) критически мыслящие имамы, независимые ученые-исламоведы, студенты догматического богословия, вплоть до учащихся средних школ с обучением арабского языка;

б) лица миссионерского склада, т.е. тяготеющие к освоению религиозно-правовых предписаний и морально-этический норм ислама, арабского языка и других литературных памятников ислама в самодеятельных кружках;

в) лица склонные к обрядности ислама, т.е. отправляющие пятничный намаз в мечети, – обязательного предписания ислама для каждого мусульманина;

г)  лица причастные к бытовому исламу, т.е. которые соблюдали регламент намаза в домашних условиях и т.д.

2) Прошли специальную переподготовку судьи, сотрудники милиции, прокуратур, СНБ; все уклоняющиеся от повышения репрессивной компетенции, были уволены или осуждены; была укомплектована специальная группа следователей с садистскими наклонностями, под служебные обязанности домогательства признаний от подследственных посредством пыток; с такими же садистскими наклонностями были подготовлены сотрудники-надзиратели пенитенциарных учреждений (тюрем, колоний исполнения наказаний и т.д.);

3) Были скорректированы Кодексы (Уголовный, Уголовно-процессуальный, Уголовно-исполнительный и т.д.) в сторону ужесточения санкций по религиозным убеждениям (сентябрь 1994 года и далее); по мере нарастания репрессий УК РУз дополнен новыми статьями, значительно расширяющими сферу квалификации преступлений, в частности за убеждения;

4) Были созданы специальные концлагеря для узников совести близ поселка Жаслык (Каракалпакистан) и поселка Зангиота (Ташкентская область);

5) Были сформированы группы специалистов (работники спецслужб, следователи, юристы, историки, писатели, представители духовенства и т.д.), которые отработали версификации типовых  обвинительных заключений, приговоров суда и другие унифицированные документы;

6) Прошли “обработку” все, с небольшим исключением, адвокаты на лояльность политике борьбы с исламским экстремизмом, международным терроризмом и т.д. Такую же “обработку” прошли судебно-медицинские, судебно-баллистические и другие экспертизы; были созданы специальные судебно-литературные экспертные группы;

7) Работникам правоохранительных органов были прокомментированы негласные возможности инсинуаций оснований для возбуждения уголовных дел, в частности практика подбрасывания в квартиры, автомашины или подкладывание в карманы задержанных наркотических веществ, патронов, обрезов, автоматического оружия как взятие с поличным;

8) Была дана установка на широкое использование прессы, телевидения, радио для нагнетания антиисламского психоза вокруг экстремизма, фундаментализма и других “измов” угрожающих общественной безопасности и порядку;

9) С 1991 года внедрено ограждение всех государственных зданий (от Резиденции Президента до здания районного отделения милиции) железными “парапетами” трехметровой высоты; дороги страны в срочном порядке обустраивались блокпостами, оборудованными огневыми точками – ДОТами. С военной точки зрения, данные средства «защиты» не имеют практического смысла.

*  *  *

Это лишь малая толика “достижений” тех 4-5 лет. Возможно, это только видимая, обычно одна десятая часть массы айсберга, которая негласно скрывает несравненно большую его подспудную часть. Но и то, что перечислено, показывает, какие огромные капиталовложения потребовались для их осуществления. Откуда взяты эти колоссальные средства при наших не менее внушительных внешних и внутренних долгах?

История предостерегает нас примерами гибели политических систем и больших, и малых государств, которые в надежде перехитрить ее и ловко выкарабкаться из структурно-политической клоаки, авантюрно соблазнялись на рентабельность так называемого “веспасианства”. Примеры СССР и Югославии наиболее показательны в этом плане.

Обычно политическая агония власти государства масонского типа начинается с негласного слияния ее ветвей в «инквизицию», то есть межкорпоративный сговор разрешения фискально-экономических и общественно-политических проблем через использование института правосудия, а заканчивается ее крахом.

Распад СССР как бы завершил “период веспасианства” но только в отношении самой великой славяно-азиатской империи, ибо он перешел по наследству тем постсоветским государственным новообразованиям, которые практическим демократическим преобразованиям предпочли негласную войну менталитету народа.

Узбекистан, руководство которого, к сожалению, не смогло выбраться из теневой политико-экономической колеи эпохи “социализма” и сосредоточилось на вербально рекламной стороне “демократизации” общества, назвав его неким особым путем в рыночную экономику, в настоящее время вошло в кульминацию “периода веспасианства”.

Снобизм ЛЖИ в государственной политике, регламентирующий полное отсутствие РЕАЛЬНОГО ПРАВОСУДИЯ, легитимация симбиоза государственных и мафиозных структур, колоссальный уровень взяточничества, переросшего в круговую поруку коррупции,– вот основные грани переживаемого сейчас Узбекистаном периода. О подобном состоянии государственности Августин Аврелий еще в четвертом веке сказал: “В условиях отсутствия справедливости и правосудия государство превращается в шайку разбойников”.

Талиб Якубов

 

— Z —

Не докучай мне этими распрями между тиранством и рабством…

Они, говорят, сражаются за свободу, но если вглядеться пристально, то это борьба рабов с рабами

Гете. “Фауст”

Государственный терроризм

в действии

 “Архимеды” из Вискулей

Вникая в суть проблем правозащитного движения прошедшего десятилетия, к сожалению, приходится констатировать, что оно столкнулось с самыми чудовищными проявлениями консерватизма, но не в прогрессивном, а, напротив, в крайне реакционном  его понимании. Приходится честно признаться, что в этом нет ничего удивительного – все вполне естественно и закономерно.

Вспомним, что все мы вышли из советской государственности. Причем вышли не снизу, а как бы сверху. Восьмого декабря 1991 года президентов славянства, то есть Бориса Ельцина от России, Леонида  Кравчука  от Украины, Станислава Шушкевича от Белоруссии, похоже, из-за перегрева  русской баньки после царской охоты в Беловежской пуще вдруг озарило, что, дескать, при образовании Советского Союза по нынешним нормам имели место некие процедурные отклонения.

Остается только гадать, при каких таких градусах сугрева казуистика столь судьбоносного решения вдруг решилась предстать во всей своей красе перед мужами столько лет обретавшихся в высших эшелонах власти. Оно и понятно вся держава тоталитарного кретинизма, сумевшая не иначе как сдуру выкарабкаться из безысходных дебрей феодализма в первооткрыватели космического пространства в упор не видела явной противозаконности своего существования. При этакой чудовищной близорукости она осмелилась не только отстоять свою суверенность, но и замутить человечество идеологическими утопиями.

Как бы там ни было, но чувство собственной значимости настолько их воскрылило, что, не сумев переждать и ночи пока к ним присоединится президент столь незаконного Союза, прямо нагишом завопили на весь мир из его резиденции на р.Свислочь – “Союза никогда не было и нет в помине!”. Вот так прямо в Вискулях (Брест), не то чтобы в порядке процедурного внесения поправки в соответствующий законодательный акт, что вполне позволяли им результаты недавнего референдума, а впервые за всю историю человечества государство в одну шестую часть суши исчезло за одну ночь. Надо отдать должное уникально гибкому, но потрясающе нерешительному президенту “липовой” страны Михаилу Горбачеву, который, поняв что, по воле рока попал в свору придурков не стал доказывать им это всей мощью непобедимой, никем несокрушимой страны.

То есть при всем массовом неудовольствии советской государственностью, тем не менее, ее предрешенный распад был для нас крайне неожидан и естественно теоретически необоснован. Теперь из опыта десятилетия мы только начинаем понимать, что развалу Советского Союза предшествовало отсутствие реальной научной теории обустройства общества.

Он импульсивно латал экономические прорехи и ему просто не оставалось времени заниматься теорией. Власти приходилось всего лишь впопыхах варьировать набором оправдывающих промахи аргументов и не более того. Вот эта гнилая школа самооправдания политического недотепства и досталась всем нам по наследству.  Имеется в виду, всем, так называемым, независимым государственным новообразованиям, которые реально всего лишь в порядке амбиций локализации в одночасье разорвали налаженное вековыми усилиями социально-политическое поле общего существования.

Да и кинулись так называемые национальные, вернее националистические лидеры опрометью бить общие горшки отнюдь не от большого ума или на худой конец в силу наличия у них если и не парадигмы, то хотя бы мало-мальски разумной концепции государственного устроительства. Просто они устали подобострастно “внимать” пустословию, забалтывающему насущные проблемы с целью присвоения от подчиненных представителей суверенных республик продуктивных идей под личный имидж.

В сей премудрости, дескать, все они, будучи в среде беспомощной глупости потребительства мудрецами доморощенной философии, и без того сами доки. Ах, Аллах огради всех нас от власти этаких господ. Ах, не спас, не защитил, не оградил от господом данных незаменимых придурков, в смысле притворяющихся ‘при дураках’ богами.

Так вот теперь именно эта трагедия повторяется, только на этот раз с каждым из нас в отдельности. Известно, что на каждое из новых якобы независимых государств помимо достаточно проблематичного наследства тоталитарности Союза вдруг свалились неотложные проблемы передела и перестройки весьма ограниченных внутренних возможностей. Тут как говорится не до теорий, дай Аллах хотя бы выжить.

В этих далеко нерадостных обстоятельствах национальный истеблишмент, опираясь на весьма богатый опыт советской школы политического притворства, во все тяжкие бросился менять даже не формы и инструменты управления обществом, а всего лишь их ярлыки. Это самый примитивный способ создать одну лишь иллюзию обновления, притом самую убыточную.

Названия, равно языковая графика, никоим образом не меняют не то что содержание, но даже и форму этого, неважно какого, содержания. Зато они дают возможность ловко “удовлетворить”, понятно в кавычках, возникший спрос на актуальную номинацию, естественно введя всех в заблуждение относительно якобы становления совершенно новой парадигмы социального обустройства. Однако подобное лукавство всего лишь усугубляет буквально все проблемы

Тем не менее, громкие реляции об “успехах”, разумеется, в кавычках, реально способны обмануть лишь относительно некомпетентную часть населения. При этом сама власть, будучи в курсе тайн мифотворчества, опирающегося в основном на поприще бесполезного создания внушительных градостроительных памятников культуры, патологически страшится изобличения тотальной лжи. Из этого вполне естественно развивается синдром мнительности и крайней подозрительности. Проще говоря, так называемая новая демократия, не суть важно Туркменистана или Узбекистана, обречена на фобию тотально-полицейского обустройства общества.

Однако, если тайны тотемизма Египетских пирамид, обороноспособности Великой Китайской стены, рентабельности Великого Шелкового пути в свое время вводили в заблуждение подневольное население порядка сотен  лет, то нынешнее время спрессовывает  исторические аналогии до годов. Неизменным у власти, несведущей, кем, как и для чего управлять остается обособление тайны ее господства.

Когда тускнеет владычество силы, становятся подозрительными идолы богатства, осмеиваются фетиши суеверий, на помощь власти приходит категория тайны, именуемой в простонародье – ложью. Так что именно на спасительную транспорентность власти как раз таки рассчитывать не приходится. Тем не менее, она обычно порождает страх, а страх власти, даже если он и беспричинный, самое опасное для общества состояние, можно сказать запредельное.

Страх всегда изыщет себе объект опасности, что тотчас найдет самое веское подтверждение в подобострастии компетентных лиц. Дальше больше, и маниакальность фобии неизбежно создаст войну всем и вся. Впрочем, неистребимость, вернее тотальная трагичность верховного страха известна еще с библейских времен и, к сожалению, по сей день, не утратила свою актуальность.

Столь неутешительный вывод следует хотя бы из легенды о младшем сыне пастуха Иессея бесстрашном Давиде, победившем на свою беду богатыря-великана филистимлян Голиафа. Только в порядке смерти ее носителя прекращаются гонения обоснованные на крайней мнительности власть предержащих, которых чем больше разубеждают, тем больше они утверждаются в своих подозрениях.

Как бы там ни было, но, пережив тоталитарный режим, нам пришлось стать свидетелями его перерождения в притворные государства. Для положительного имиджа на международной политической арене, они естественно согласны буквально на все демократические преобразования. Власть согласна на имплиментацию в свое законодательство любой международно-признанной правовой нормы и даже на рецепцию системы права. Она согласна создать любые, естественно притворные институты. Она согласна на все, ибо твердо знает, что реально применение этих норм не двинется далее голословности деклараций.

Вольно или невольно государственность скатывается к масонскому типу обустройства общества, которое  на региональном уровне неизбежно деградирует в мафиозную, вежливо именуемую надзорными и контролирующими структурами ‘коррумпированной’. Реально существует законно созданный аппарат управления, который  послушно руководствуется не действующим законодательствам, а некими тайными директивами.

Так, в Узбекистане существует под видом состязательной, фактически инквизиционная юстиция, с той лишь разницей, что она не утверждена законодательно, а функционирует негласно. Тому наглядное подтверждение, обилие несуразных уголовных дел под заведомо надуманными квалификациями типа: фундаментализма, исламизма, вахабизма, хиз-ут-тахрировства, бен-ладенизма, терроризма, алькаидизма,  покушения на государственный строй, да мало какой еще бред можно придумать под маниакальность фобии.

Все осужденные фактически жертвы юстиции, ибо наказаны не  за преступные практические деяния как таковые, а всего лишь за религиозные предпочтения, социальную ментальность и за наличие личного мнения. Правда, так называемая криминальность их поведения, а отнюдь не деликта, с целью сокрытия фактов преступления против правосудия, микширована под уголовные деяния посредством симуляции исполнения законодательных норм.

При этом, по сути никто не в силах предъявить доказательства, что на территории Узбекистана не только сейчас, но даже вообще хотя бы когда-нибудь конкретно существовала община или партия означенного толка. Тем не менее, все эти инсинуации направленно преследуют возможность убедить общественность своей страны, а главное мира, в объективность нечто такого, что по истечении определенного времени легитимирует крайнюю необходимость обществу «вечного трона» сильной руки.

Более откровенен  в этом плане Туркмен-баши, изобретший нечто новое в иерархии власти – пожизненную форму президентства. Однако она, откровенность, ни в коей мере не исключает наличие двуличности власти, т.е. параллельного официальному, если угодно наличие теневого уложения государства масонского типа.

Впрочем, во всем этом нет никакой особой новизны, хотя кое-кто и склонен верить в некий особый путь достижения демократии. Проще говоря, в силу тотального характера симуляции исполнения законности, нашу государственность можно назвать масонской формой организации общества. Идеи тайных устроителей человечества 18-го века, похоже, нашли свое воплощение на постсоветском пространстве.

—         Z —

 

Число государственных служащих неумолимо растет, независимо от объема работы, даже если таковой нет вовсе

закон паркинсона

Государственный терроризм

в действии

Метод “Этатизм”

(Обвинение по проскрипции)

“Человек по своей природе – существо (животное) политическое” констатировал в свое время Аристотель.

Однако, то что в те достопамятные времена было как бы само собой разумеющимся нынче приходится дотошно растолковывать. Вот, собственно, насколько мы оторвались от матушки-природы, а, возомнив себя ее царем, и вовсе забыли о ней. Даже калькированное с титула монархического обустройства общества самозванство весьма проблематичного господства над природой и то пропитано невежеством гордыни за этакую безнаказанную вседозволенность произвола над сутью природы общественных отношений, то бишь глумления над социализацией самого бытия.

Во всяком случае, в безответственном раже верховного единоначалия запамятовалась его изначально наследуемая обязанность оптимизации каждому подданному как минимум достойную человека жизнь. Зато утвердилась убежденность, что якобы обустройство общества всецело обязано упреждать обстоятельства его благополучия.

Вот и приходится излишне комментировать титанов человеческой мысли, в частности подчеркивать, что приснопамятный Аристотель имел ввиду ‘существо экополитическое’ ибо другим оно попросту быть не может. Конечно, если оно желает называться не просто библейским ‘Адамом <с др. еврейского, “человек”>’ – заключительным актом семидневной драмы сотворения мира, а ‘человеком разумным’, что собственно все тот же ‘прах земной’, если угодно отходы творения, понятые славянами как ‘чело<интеллект> века’.

С этим уточнением кажется все вполне яснее ясного. Пока мы все коллеги по нашему космическому дому, планете Земля, мы физически обречены быть экологами. Хотим мы того или нет, но, будучи активными потребителями природных благ, обязаны ревностно изучать и реально осознавать всей повсеместностью своей практики взаимоотношения органики в непосредственных условиях ее конкретного обитания, которые, так или иначе, сводятся к взаимодействиям по выживанию видов.

Ну, а так называемая парадигма некой жесткой борьбы видов на поверку оказалась не более чем дизадаптацией вида к выработке оптимальных для его выживания отношений глобального порядка. Так что утверждения об якобы имманентной агрессивности субъектов биосферы, в частности человека, не более чем неуклюжее оправдание агонии скудоумия  властных амбиций веспасианства.

Собственно, этой милитаризацией мышления мы увлечены уже более девяти сотен тысяч лет кряду. Правда, где-то с неолита стали сознательно насыщать социальное бытие относительно обоснованными формами взаимоотношений, начав тем самым реальный поиск их дальнейшей рационализации. Пассивное, в общем, гастрономическое отношение человека к природе сменилось на активное, что принципиально невозможно вне особых, совершенно несвойственных животному миру общественных отношений.

Фактически последние десять тысяч лет складываются целевые взаимодействия с все нарастающей сложностью отношений между цивилизацией и окружающей средой. В частности сырьевые притязания к природе основательно подорвали ресурсные возможности планеты, и как следствие все мы более-менее успешно какой-то век с небольшим переходим от экстенсивного к интенсивному природопользованию.

В связи с этим пришлось даже сочинить якобы древнегреческое понятие – ‘эко+логия’, в дотошном переводе ‘суть <наука> обитания в окружающей среде’. Однако огласить ее очевидное родство с ‘эко & номикой’ как-то еще не хватило духа. Оно и понятно, экзальтированным политикам не по плечу чистосердечное признание основополагающей роли природы в их, так называемой руководящей и направляющей деятельности.

Налицо ‘дефинитивная регрессия’ судьбоносного понятия, которая в связи с этим периодически воскрешает дискуссии этого плана. Впрочем, это всеобщий грех. Кто собственно из нас, приоткрыв для себя азы чего-либо, на большее обычно не хватает возможностей, считает это не более чем изобретением велосипеда. Увы, скорее всего, пусть даже подсознательно, но, тем не менее, мы подобострастно чтим их достоянием исключительно своей природной уникальности?…

*  *  *

Но ненадежен конь ‘лжи во спасение’ и кто знает, куда унесла бы всех Нас мудрость эллинов, сочини они этак веков десять назад из двух слов, имевших скорее переносный, чем прямой смысл, понятие ‘эко & номикс’<обитание в “поименованной”  (социальной) среде>.

Проще говоря, естественно с известной условностью, ‘экономика’ – это пространственная легитимация сути обитания некоего демоса<коренных обитателей>, то есть придания ему должной социальной ‘значимости крова’. По тем временам обособить онимой<именем> семью или род было делом практически бесперспективным, ибо фамилия <имя семьи>, как таковая, принципиально не практиковалась, так как считалось, что знание имени дает врагу власть над человеком.

В связи с этим публичная возможность обособления демоса под чисто экологическое имя приравнивалось к искусству магии оберега от зла, для чего оно функционально далеко не частным образом опиралось на социализированные отношения коренных обитателей к окружающей среде, т.е. экологию. Предполагалось, что знание сути обитания (отношений) ни коим образом не дает преимуществ коварству врага.

Припомним, Древней Греции было не досуг заниматься национальным разобщением общества. Суверенности бытия их полиса<многолюдья> была важнее данность социальной активности каждого индивида, а не, в общем-то, чужая заслуга его рождения. Самым тяжким проступком являлась ссылка на некие семейственные условности, то бишь ‘на род’.

Естественная постыдность подобных проявлений привязанности к памяти заслуг предков препятствовала становлению понятия ‘народ’. И это притом, что ‘общий кров’<вера> семьи, игнорируя родовые устои, был почти синонимом понятия родины, другими словами, вполне конкретным жизненным пространством семейного очага, вторгаться в уклад которого не имел права совершенно никто – ни каноны демократии, ни вердикты тирана.

Таким образом, ойкос<обитель> мыслится только как продукт экологической оптимизации ‘экономики’. “Наука обитать” (экология) определяет его в фигуральном смысле искусством узаконения за верой<общим кровом> демоса соответствующей номии<закон именной сути>, а в прямом – своеобразием техноса<мастерства> управления этой опосредованной неповторимостью.

К сожалению, потомки древних греков<южан>, а равно и мы, запамятовали заветы пращуров и без зазрения совести оптимальность экономики, исходящую из экологии, подменили в угоду произволу потребительства экономичностью хозяйствования. В результате нынешняя Греция уже не тот благодатно-фиалковый край оливковых рощ даже по климатически погодным параметрам.

Интересно, что в свое время великие эллины пытались противостоять распаду аграрных возможностей своей страны. Собственно кому в связи с этим не известно действительно древнее понятие – политика, в буквальном переводе ‘много дел’, а, по сути, кооперирование многоукладности хозяйствования, то есть концентрированное выражение экономики.

Однако нахрапистый Рим, не мудрствуя лукаво по поводу ее экологической обремененности, попросту национализировал понятие. Не взирая на то что, экономика вне экологической культуры всего лишь шизофрения животного потребления, оторвал его от вопросов интеграции центробежных структур в обществе, а с тем преуспев в своем обмане, вскорости железом и кровью подчинил Элладу своей “политике”, по которой победителя якобы не судят. С тех пор, во что только не продолжает рядиться жулик-пустомеля, бессовестно выдавая свое мошенничество за некую ‘глобальность дел’ <политику>. В обиходе, это понятие уже ставшее уничижительным ассоциируется не иначе как эвфемизм блефа с целью “достижения злокозненных целей через грязные средства”.

*  *  *

Вот такая, стало быть, неприязнь притом, что политика, по определению мультидисциплинарный критерий деятельности в сфере отношений между большими социальными группами, партиями, государствами, то есть социального существования общества, суверенную независимость территориального единства которого призвана обеспечивать государственность.

Государственность, как известно, культура унификации уровней ‘обеспечения’ (справедливости разделения) услуг по стратам ассоциации лиц в общество. Общество, будучи куда как старше государства, в свое время эксклюзивно приписало ему реализацию своих чисто публичновластных отношений, и не более того.

Правда, при этом государство, будучи по определению всего лишь консервантом селекции общественных отношений, в силу субъективности мышления означенной представительности склонно деградировать в самодостаточность администрирования. Благо природа общественных отношений осмотрительно установила на механизме управления им противовесы демократические, автократические (единоначалие) и плутократические тяжи его выживания.

Так что разного рода управленческие ошибки, в конечном итоге, складываясь, дают непонятливым управленцам социальную отдачу в виде революции. Однако, наделяя правом официально представлять все общество в целом внутри страны и вовне через систему представительных учреждений, исполнительно-распорядительных органов, юстицию (судебную систему, контрольно-надзорные инстанции, правоохранительные органы), а при милитаризации конфронтации еще и вооруженные силы общество никак не рассчитывало на волюнтаристические поползновения тем паче узурпацию суверенности общественных отношений.

Элементарное понятие порядочности обязывает всех без исключения претендентов обретать управленческие полномочия в порядке публичных конкурсов соответствующих проектов, но никак не через симуляцию абсурда (легитимацию) добровольности волеизъявления согласия масс с экстремизмом идей, какими бы мотивами тем более потребностями они не оправдывались.

Если быть более точным, то всего лишь ординарная потребность общества в правосудии, перейдя на глобалистские позиции, породила государственность, которая в опьянении единоначалием устремилась в утопию своей самодостаточности, причем за счет ресурсов самого общества. Таким образом, правосудие – по состоянию на переживаемый исторический период считается уже отраслью государственной деятельности по социальной консолидации общества через применение мер государственного принуждения к деликтам, нарушающим установленный обществом правопорядок.

Так вот, казалось, святая невинность редукции данной формулы, то есть всего лишь замена ‘деликта’ на ‘лицо’ якобы для этимологической удобоваримости дефиниции, и налицо «благость» легитимации негласной метаморфозы слуги в господина, который своим произволом формирует удобный ему гражданский состав общества, обрекая прочих в основном через традиции фискального механизма на деклассированность маргиналов.

Поэтому весьма благодушен к институту по сути антиобщественного                              налогообложения, возведя его в ранг фундаментальной индустрии  «доходов» казны  (фиск), хотя, сколько помнит себя человечество, блудница и мытарь (сборщик налогов) всегда слыли проклятием бытия.

Налицо легитимация диктата фиска, в частности, тройного налогообложения на правосубъектность, а именно: права на коллективный труд, права на оплату труда (названной “доходом”) и права на обращение заработка в продукт потребления.

Так как право, равно его исполнение по определению не является и не может быть объектом налогообложения, то порочность подобной практики аккумуляции накоплений, якобы под материальный банк обеспечения прав, есть ни что иное, как отмывание (сокрытие) мошеннически организованного перераспределения благосостояния общества.

В условиях изначально системного  вымогательства обретшего к тому же режим закона любая комбинация налогов, заведомо функционирует данью, то есть этатизмом государственной власти с целью проституирования экономических членов общества и независимо от ее внедрения в стадии производства и потребления является откровенной демагогией системы социальной паразитарности, обесценивающей общественный труд как таковой.

По аналогии с естественнонаучным законом имманентного равенства силы противодействия любой возникающей силе, не суть важно какая власть при неадекватном реагировании на запросы общества, чем и является означенная сущая безделица, сама себе создает врага.

Если же ее амбиции удовлетворяются крайними по понятиям общества методами, то идеология масс обретает экстремистский окрас, что инспирирует власть на принятие под симуляцию защиты прав членов общества превентивных мер самозащиты. Естественно, негласная репрессивность режима в свою очередь пожинает “террор снизу”. Такова кровавая тризна по аффилиации слона общественного уклада, павшего в мановении хвостика серой мышки легитимации бесправия.

Именно под подобную заурядность обеспечения публичновластных задач общества, этимологическое коварство полисемии ‘политики’ лукавя, приурочило ассимиляцию общества государством и превращению последнего в форму ее организации, притом равномасштабную самому обществу.

Нелепость подлога более чем очевидна, ибо получается, что все члены общества государственные служащие по управлению самим обществом, что, в общем, и в частности противоречит принципу субстантной сущности общества, изначально обреченного на взаимодействие координаторов виртуальной обработки информации и непосредственных реализаторов виртуализаций среды.

Таким образом, факт материальности общества подтверждается его стратификацией на форму и содержание, управляемые количественно-качественными соотношениями феномена отношений коммуникационного плана, что собственно радикально выделяет его в животном мире.

Тем не менее, эта так называемая отрасль государственной деятельности является в известном смысле индикатором генерализации обратной связи принятых властью решений проблем с управляемым ею обществом. Следовательно, рост криминогенности общества свидетельствует либо об исполнении юстицией заказа на подавление политической оппозиции, либо, при безупречности судебной системы органов правосудия, о заведомой непопулярности властных решений социально-общественных проблем.

В принципе это разные позиции толкования одного и того же социального явления – этатизма власти, но вот называются по сути его последствия в явно спекулятивном смысле по-разному. Первое – террор (лат. terror) как криминальные проявления экстремизма. Второе – терроризм (фр. terreur) всего лишь его клише.

Являясь наукообразным титулом доктринерства <системы теоретического “обоснования” и этического “оправдания”> эклектики методов шантажа насильственными (террористическими актами) или карательными (репрессивными санкциями) мерами, оценивается на фоне фактической десакрализации действующих ценностных установок общества, т.е. отсутствия идеологии, господствующих мифов веры, не более чем аргумент экстремизма, максимум – крайней формой интеграции агрессивности и экстремизма.

Дальнейшее расширение социального смысла ‘терроризма’ едва ли оправдано, ибо, во всяком случае, он в силу титульной формальности, не способен раскрыть каких-либо новых граней категории.

Террор, по определению отнюдь не локальное деяние как таковое, а целостный внутриполитический процесс радикализации достижения некой цели через системное устрашение (шантаж) и организацию террористических актов различной этиологии, то есть совокупная агрессивность деятельности социальных субъектов политической системы общества, привносящая в отношения его институтов последствия квалифицируемые уголовными преступлениями. Он стар как мир, однако информативные возможности современных СМИ, нечаянно инспирировав политический характер его ортодоксальной позиции достижения цели через дестабилизацию общества, сделали его феноменом второй половины ХХ века.

Правда “террор снизу” вульгаризируя дезорганизацию погрязшего в репрессиях (“террор сверху”) макиавеллизма, надежно укрывшегося от стихии возмездия за силовыми структурами, переходит на тактику все того же изменения (якобы улучшения) бытия через дестабилизацию режима управления обществом. Даже на здравый смысл патология политических коллизий повинна в их криминализации и нечего на зеркала пенять коли рожа крива. Проще говоря “Каков поп, таков и приход” и тому в истории, начиная с библейских времен, мы тьму примеров видим.

Тем не менее, по нынешним временам даже упоминание общественных формаций в связи с бесспорностью стадийности эволюции социальных типов государственности в историческом перетекании форм ее власти из анархии через олигархию и монархию в некую коммунархию плотно закрытая тема. А ведь сплошь и рядом под модификацию типов политики муссируется ее цикл: конвергентность, эгидность, патернальность (полицейско-репрессивная, масонская), менторство, веспасианство.

В довершение этого самочинства на стадии рыночного перераспределения общественного продукта работа вообще и государственная в частности ассоциируется заурядной игрой в “делание денег” на всем и вся под тотальную симуляцию обеспечения прав членам общества.

Как бы там ни было, но еще французский меркантилист Монкретьен в результате долгих блужданий в исследовании дикой неразберихи монетаризма экономической политики формализовал всем известный кретинизм торговли под новую научную дисциплину – политическую экономику. Следом, под сей шумок уже “политика” ловко заимела свою научную дисциплину – политологию. Впрочем, куда ей юродивой деться.

Ниши потусторонней герметики уже заказаны  под виртуальность плодов  конфессиональных изысканий. Осталось шулерски укрыться от излишне дотошного любопытства диссидентов за блефом пугающей обывателя недоступности высот науки, которая безропотно “установила” приоритет масонских привилегий формы над проституированным содержанием.

Ученые мужи расстарались укоренить в обиходе даже концепцию этатизма<клише государства>, легитимирующего активность вмешательства государства в жизнь общества. Это узаконение произвола и вседозволенности исходит из убеждения, что государство<фр. etat> является высшей целью и результатом общественного развития, так как якобы только сильная государственная власть способна быть двигателем экономического развития.

Ранее идеи обеспечения модернизации производства, преодоления этнической раздробленности, трайбализма<клише племенных уложений> и сепаратистских тенденций, то есть обеспечения единства нации и укрепления независимости страны прослеживались во многих политических доктринах, защищавших и обосновывавших преимущества абсолютизма.

При столь фундаментальной “формализации” почти божественной данности господства государственности над обществом сирых и убогих, объединившихся где-то миллион лет тому в наиве обеспечения себе экологически достойного бытия, просто грешно не закрепить “законность” ярма рабства по обеспечению социально привилегированного фатовства власть предержащими. Тем паче, что в силу необратимости организации общества их даже нельзя обвинить в этом, пока за понятием ‘рабство’ будет стоять некий анахронизм обузы “права собственности на человека”.

В этих веригах еще были резоны, когда эксплуатируемый попросту мог сбежать от хозяина. Однако каков собственно смысл в присвоении его “средством производства” ежели по нынешним временам он попросту обречен на “добровольность” присвоения его труда. Даже осла, экономя на уходе за ним, отпускают на вольные хлеба, правда, его называют ишаком, то есть ‘бесхозностью, без устали служащей по востребованию, причем всегда довольной своим бременем и к тому же не боящаяся ни зноя, ни холода’.

Да и все это было бы ничего, если бы любой волевой императив внедрения непопулярных реформ, не важно по вещному, экономическому или лингвистическому предмету, не обращал граждан в маргиналов, так как он обычно не оставляет народу по сути ничего кроме голой иллюзии необходимости адаптироваться к радикальной смене общественных отношений.

Таким образом, надежно подавляется аффилиация, которая хотя и развилась из стадности животных, то есть их поведенческого реагирования на нештатные ситуации, но, тем не менее, влечет снятие тревожности не через агрессивность конвергентности отпора, а через  гарантии  высшего порядка (преобразования среды). Поэтому чем утопичнее программы “слуг народа”, чем тщательней профанируется смысл их прожектов, тем вернее неспособность политкорректности маргинала уличить власть предержащих в узурпации суверенитета народа.

Обезьяна и в космическом корабле останется родовым потребителем благ достояния цивилизации, даже если ее выдрессируют им управлять, так как она не способна осознать глобальную ценность (полезную или общественно опасную) переживаемых ею отношений, иждивенчески воспринимая все за некую экологическую данность, обладающую конкретной ценой, не важно в золотой или валютной девизности.

Таким, примитивным образом, тестируется легитимация гарантии господства “слуг народа” над маргинализированным по их воле обществом. И это после весьма впечатлительного опыта крайних форм противостояния государства обществу и личности, каковыми явились фашистская теория и практика “тотального государства”.

Впрочем, человеку имманентно присущ оптимизм, который и в шорах объективной невозможности забыть неприятные эпизоды всегда изыщет экзотическое оправдание коллизии. Даже геноцид фашизма выдается за якобы частный случай социальной мутации, держа за норму политику государственного капитализма Турецкой Республики. Принцип этатизма был принят Кемалем Ататюрком и не без влияния событий 17-го года включен (в 1931г.) в программу Народно-республиканской партии.

В 1937г. этот принцип внесен в Конституцию Турецкой Республики как официальная экономическая доктрина, что позволило ей добиться ускоренного развития национальной экономики. После 2-й мировой войны 1939-45гг. в связи с усилением влияния крупной буржуазии доктрина этатизма была вытеснена теорией “смешанной экономики” и правительство Турции отошло от политики этатизма.

Что поделать, каждый народ достоин бытия, коим он располагает, и ежели у него нет желания спросить, самого себя, а с чего бы это слуга народа жирует на его физиологическом выживании, то естественно вопрос узурпации его свобод паразитарным государством не поднимется даже до обвинения в этатизме. Более того, исключена сама возможность подозрений в этатизме, ведь государственная власть по определению не более чем инструмент социального принуждения и то только на случай исключительно девиантных <отклоняющихся от нормативных> проявлений в обществе, что, впрочем, ей не составит особого труда вовремя организовать.

Впрочем, тоталитарному режиму незачем и маскироваться под некую склонность к этатизму, он фактически является тотально таковым. Организация государственности на подобных принципах, начертав для отвода глаз на фронтонах демократические девизы, цинично переворачивает общеправовой принцип субсидиарной, к тому же служебной функциональности власти.

Власти стает дозволенным все, что прямо не запрещено законом. Гражданам остается довольствоваться лишь тем, что прямо оговорено законом. Закон же  в угоду политической конъюнктуре с особым тщанием регламентирует буквально каждый их возможный шаг, дабы все действия законопослушных граждан были, как раз таки заведомо прогнозируемы.

Даже положения Конституции РУз, кодифицирующие в основном права власти, и те не являются правовыми нормами прямого действия и не значат ничего, пока не издан соответствующий закон. Но и закон в свою очередь реально начинает действовать лишь после появления разъяснений, комментариев и служебных <‼> инструкций по его применению.

Иногда и этого оказывается недостаточно, и лишь прямое указание политической власти («телефонное право») запускает правоприменительный процесс. Последнее означает, что закон становится орудием политики, а право теряет свою нравственную основу. В то время как ненаказуемым деяниям административного произвола нет предела.

*  *  *

Чего стоит, к примеру, Закон РУз от 15.02.91 “Об общественных объединениях в Республике Узбекистан”, вступивший в силу 01.03.91 и являющийся едва ли не основным Законом именной сути признания политического права участия физического лица в общественной жизни страны посредством создания и участия в деятельности общественных объединений, гарантируемого главой XIII Конституции РУз.

Правда, из несколько сбивчивого смысла статей означенной главы представляется их стратификация на формальные, т.е. обязательно зарегистрированные юридическими лицами, к которым отнесены профсоюзы, партии, общества ученых, женские организации, организации ветеранов и молодежи, творческие союзы, массовые движения, и, стало быть, негласные о которых формулы диспозиций умолчали.

Далее следует установка на отделенные от государства, а именно религиозные организации и объединения, куда логически относятся и негласные о которых ст.61 К РУз умолчала, и следовательно патернальные, которым государство согласно ст.58 К РУз гарантирует “равные правовые возможности для участия в общественной жизни”. В условиях, когда и те, и другие равны перед верховенством закона и в обоих случаях не допускается вмешательство государственных органов и должностных лиц данная градация, казалось бы, лишена смысла.

Однако ст.60 К РУз проясняет смысл создания оной казуистики. Оказывается, политические партии обязаны “представлять Олий Мажлису публичные отчеты об источниках финансирования своей деятельности”. Как бы там ни было, но по логике Конституции РУз данных ограничений вполне достаточно под обеспечение права на общественную активность.

Но вот Закону РУз от 15.02.91 “Об общественных объединениях в Республике Узбекистан” в редакции от 03.07.92 этого показалось мало. Он в свою очередь, микшируя признание негласно-аффилиационной природы любого общественного объединения некой “установкой” принципа добровольности организационных начал, меняет направление классификации формальных общественных объединений, а именно

по структуре – на организации, общества, землячества, фонды, партии, ассоциации, движения, союзы;

по роду уставных задач – на хозяйствующие, коммерческие,  некоммерческие, религиозные, самоуправленческие и самодеятельные;

по территориальному охвату уставных задач – на республиканские и местные;

по составу – на фиксированное и ассоциированное членство.

Для сравнения:

Далее ст.11 Закона устанавливает явочный (в месячный срок со дня принятия учредительного документа) порядок регистрации уставов общественных объединений, однако, ст.20 в разрез ст.60 К РУз учреждает контроль и надзор уже не только за деятельностью партий, а вообще за всеми общественными объединениями соответственно финансовых органов за источниками финансирования и доходов, органов прокуратуры за исполнением законов, органов зарегистрировавших устав за соблюдением его положений.

При этом орган, зарегистрировавший организацию, наделяется едва ли не функциями дознавателя, ибо вправе истребовать от руководящего органа принятые решения, получать от членов общественного объединения и других граждан соответствующие объяснения.

Но уже 12.03.93 Постановление Кабинета Министров РУз за №132 “Об упорядочении регистрации уставов общественных объединений в Республике Узбекистан” якобы во исполнение означенного Закона РУз от 15.02.91(в ред. от 03.07.92г) утверждает Правила по рассмотрению заявлений о регистрации Уставов общественных организаций, в которых продолжено извращение норм Конституции.

Так всего лишь территориальный охват уставных задач заменен территориальным членством, в частности для республиканского статуса общественной организации нужна «учетная регистрация» структурных объединений по всем областям республики. Согласитесь, что это весьма существенное ущемление конституционного права на полноценную жизнь в обществе.

Помимо этого перечень предъявляемых для регистрации документов бюрократически дополнен декларацией об источниках финансирования деятельности, письмом-согласием арендодателя о предоставлении помещения под офис, удостоверенными по месту жительства (работы, учебы, службы) списками членов политических партий и профсоюзов.

Пожалуй, подобная демократизация со всей очевидностью настораживает превентивностью тотальной слежки за динамикой общественной жизни, что в бытовом понимании означает “прямую угрозу всем пожелавшим добровольно участвовать в общественной жизни страны обрести в благодарность неусыпность колпака над частной жизнью всей семьи”.

При этом проявилась еще одна антиконституционная находчивость Кабинета Министров в принудительном установлении порядка обратного действия ужесточающих норм даже и не закона, а всего лишь его подзаконного акта. В связи с установлением новых размеров сборов за регистрацию Уставов общественных организаций, приведенных в соответствие с уровнем минимальной заработной платы, Кабинет Министров волевым образом вменил всем уже зарегистрированным организациям обязанность пройти до 01.10.93 перерегистрацию в порядке, предусмотренном новыми Правилами.

По сути, на деле была апробирована экономическая удавка на постсоветский подъем самосознания общества, если угодно узда на социальную активность общества, хотя ст.41(5) ГК РУз прямо устанавливает, что “Юридическое лицо подлежит перерегистрации лишь в случаях, установленных законом”. Закон РУз от 15.02.91 “Об общественных объединениях в Республике Узбекистан” вообще не предусматривает институт перерегистрации уставов как таковой.

Его ст.11(6) оговаривает, что “Изменения и дополнения уставов общественных объединений подлежат регистрации в том же порядке и в те же сроки, что и регистрация уставов”, то бишь это исключительная компетенция самого общественного объединения. Часть 10 той же статьи наделяет Кабинет Министров РУз полномочием определять порядок и размер взимания регистрационного сбора и не более того.

Таким образом, волюнтаризм принудительной перерегистрации, навязанной Постановлением Кабинета Министров РУз за №132 противоречит как принципу свободы волеизъявления объединившихся граждан, нормированному ст.1 Закона РУз от 15.02.91 “Об общественных объединениях в Республике Узбекистан”, так и ст.58(2) Конституции РУз.

И это только один пример извращения конституционного права, которое коррупция может безответственно, так как суть закона уже достаточно затемнена, обратить в полную противоположность.

*  *  *

Складывается ситуация при которой социальное бытие неизменно концентрируется вокруг Власти, второй же полюс социальности – индивидуальный Человек как бы растворяется в ней без остатка. Понятие права “вращается” вокруг понятия Государства, а не Общества, в то время как личность обладает лишь бесчисленными обязанностями по отношению к нему.

Причем если эти обязанности безусловны (например, подчинение законам или просто воле власти, участие в государственных войнах и пр.) и имманентны жизни (с ними рождались, жили и умирали), то права личности утрачивают свою безусловность, неотъемлемость. Они даруются, урезаются, видоизменяются или упраздняются, но в любом случае проистекают с вершины столь чудовищной пирамиды власти, что борьба за них представляется делом совершенно безнадежным.

К тому же последствия десятилетия легитимного насилия проникли практически во все философско-политические системы и течения, укореняя «репрессивное мышление», единогласно «видящее» именно в насилии панацею разрешения таких острых проблем жизни, как рост преступности, коррупция, хронический дефицит.

Стающее со временем традицией представление о правах власти и обязанностях личности противостоит гуманистической концепции прав человека и обязанностей государства – не только в недрах консервативного аппарата власти, но и в ставшем консервативным сознании народа.

В силу данной идеологической диверсии “права человека” в восприятии массовым сознанием стают некой антитезой социально-экономическим правам, включающей обеспечение занятости, жилища, здравоохранения и другие гарантии. Логически противоречие между публичным  признанием и фактическим аннулированием тех или иных прав и свобод также традиционно оправдывается тем, что они, дескать, подрывают права других людей, якобы нарушают функционирование политической системы и ослабляют ее безопасность. Другими словами, признание безусловности и неотчуждаемости прав человека всего на всего симулируется государством ибо строится на культурных основаниях тоталитаризма.

Тот, кто не может и не желает мириться с тотальностью подобного обмана народа относительно реальностей обеспечения его правами и свободами должен дерзнуть выступить против воли Власти, ибо обрести права можно лишь сокрушив ее. Тотальная власть неизбежно порождает тотальный бунт во имя народных прав, в котором личные права, вспыхнув в момент индивидуального выбора, затем угасают, растворясь в новой тотальности. Закономерному зарождению движения защищающего права человека, не превращая их в знамя Антивласти, в инструмент политической борьбы препятствует сама власть, всего лишь симулируя процесс гуманизации общества.

Вольно или невольно государственность скатывается к масонскому типу обустройства общества, которое в этом случае на региональном уровне неизбежно деградирует в мафиозную клановость. Однако надзорные и контролирующие структуры то ли из вежливости, то ли из иных побуждений эвфемизируют ее ‘коррупцией’.

Таким образом, законно созданный аппарат управления, реально жируя на государственном поприще, послушно руководствуется не действующим законодательством, а некими тайными директивами. Хотя кое-кто и склонен настаивать на наличии якобы особого пути демократизации Узбекистана, однако, тотальная симуляция верховенства закона предопределила двуличность власти, т.е. становление теневой государственности параллельно официальной.

Так, в Узбекистане существует под видом состязательной, фактически инквизиционная юстиция, с той лишь разницей, что она не утверждена законодательно, а функционирует негласно. Официально независимые следственные системы, контрольно-надзорные органы, судебные инстанции на деле под предлогом обеспечения баланса согласования оперативных мероприятий по борьбе с криминальными проявлениями в обществе оказались единым репрессивно-карательным инструментом в руках политической элиты страны.

Этим антиконституционным орудием  производятся теневые разборки между кланами (тайными ложами) истеблишмента – единственно котируемым видом оппозиции, нагнетается истерия колларнизма масс с целью удушения в зародыше политической оппозиции и даже регулируется денежное обращение бюджета страны, что свидетельствует о врастании государственности в веспасианство.

Сочетание этого типа политики с господством негласной патернальной (полицейско-репрессивной и масонской) доктрины обустройства общества предупреждает о вступлении государства в стадию внутреннего распада. Пытаясь хоть как воспрепятствовать столь негативным тенденциям, юстиция обросла сетью информаторов и осведомителей, обеспечивающих ей как достаточность “неопровержимых доказательств” заказного деликта, так и  “достоверными” проскрипциями неблагонадежных. Разумеется, и те и другие в кавычках, но, тем не менее, создают якобы достоверный фон некой террористической напряженности в сугубо лояльной ментальности населения.

Понятное дело обвинить их, равно компетентных лиц содействующих заведомой клевете фактически невозможно, так как их ответственность практически ограждена президентским иммунитетом судьи. Самому президенту, который при этом якобы является конституционным гарантом соблюдения прав и свобод граждан, на деле законодательно не прописан соответствующий процессуальный инструмент реализации этой обязанности. Таким образом, буквально всё население страны фигурально выражаясь, живет под богом.

В любой момент по произволу компетентного лица в отношении кого угодно может быть возбуждено юридическое преследование, не суть важно кто закажет при этом “деликт”. Ведь, во всяком случае, предъявление обвинения носит характер принуждения к его бесспорному признанию, а не должного удостоверения синтеза квалификации деяния с установленными фактами его общественно опасных последствий. Дальше, обычно с соучастием адвоката послушно удостоверяющего законность произвола, следует всего лишь бумажная волокита с целью максимального перераспределения материальных ресурсов семьи жертвы.

Завершается порочная практика фабрикации уголовного дела его вытеснением в юрисдикцию суда, с последующим сокрытием признаков преступления, совершенного компетентным лицом, преюдицией заведомо обвинительного приговора суда. Таков криминогенный механизм безнаказанности межкорпоративной интеграции независимых субъектов юстиции с умыслом фальсификации криминальной обстановки в стране.

Тому наглядное подтверждение, обилие несуразных уголовных дел под заведомо надуманными квалификациями типа: фундаментализма, исламизма, вахабизма, хиз-ут-тахрировства, бен-ладенизма, терроризма, алькаидизма,  покушения на государственный строй, и прочий бред мании тотального страха. Все осужденные фактически жертвы юстиции с момента их задержания, ибо наказаны не  за преступность практических деяний как таковых, а всего лишь за религиозные предпочтения, социальную ментальность и наличие личного мнения.

При этом, по сути никто не в силах предъявить доказательства, что на территории Узбекистана не только сейчас, но даже вообще хотя бы когда-нибудь конкретно существовала община или партия означенного толка, что она была официально признана как общественная реальность, затем уличена в общественно опасной деятельности и в судебном порядке запрещена. Все обвинения, доказательства и установления вины фабрикуются исключительно в сослагательном наклонении, зато меры наказаний за всего лишь предполагаемую возможность покушения на режим, более чем надежно обособившийся троекратно разросшимися силовыми структурами, носят вполне реальный характер.

В настоящее время в застенках Узбекистана томятся как минимум 30.000 политзаключенных и узников совести, а общее число всех заключенных переваливает за 200.000. В следственных изоляторах, равно пенитенциарных учреждениях погибают сотни людей и, якобы плотно осажденная терроризмом, совершенно “беззащитная” государственность не помышляет также в сослагательном наклонении просчитать невостребованность предполагаемых возможностей их социальной пользы стране.

По самым одиозным и нелепым делам заведомо гарантирован приговор с высшей мерой наказания. Особо тяжкая общественная опасность “деликвента” состоит в его возможности стать свидетелем на пусть виртуально, но все же возможном международном процессе обвинения власти в геноциде собственного народа.

*  *  *

В связи с этим стоит отметить, что именно ‘терроризм’ номинирован деликтом в действующем Уголовном законодательстве РУз, что собственно является прецедентом преследования за что угодно, включая религиозные предпочтения, социальную ментальность и наличие личного мнения, то есть за реализацию права на свободу совести.

Таким образом, власть уже открыто заявила о воле преследовать не только за конкретные общественно-опасные деяния, но и за личные убеждения, возможные намерения и нелояльные идеи, которые почему-то путешествуют без виз. Более того, она тем самым фактически приступила к легализации своей инквизиционной юстиции, хотя на международной политической арене усердно продолжает популистски твердить о неком реформировании судебной системы.

—         Z —

Из странного свойства действий можно вывести заключение о странном свойстве величия и непрерывности причин; но их связь, разная степень преобладания и обоюдное притяжение ускользают от всякого анализа.

Г.  де Кастро

Государственный терроризм

в действии

Метод: “ЗАВЕДОМОЙ  ЛЖИ”

(тайные завесы имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба)

Как известно, что если кто-то крикнет из ветвей: “Жираф большой, ему видней”, то непременно жди вскорости весьма неприятную пертурбацию. Ну, кто там, в ветвях, инспирировал антиисламскую истерию, время пока глубокомысленно умалчивает, намекая на некую связь с легализацией обязанности каждого мусульманина совершить хадж. По нынешним временам он свелся едва не к туристическому шоу приобретения зеленой чалмы у единственных в мире хранителей приверженности идеям и принципам ханбалитского мазхаба, традиционализм догматов, которого ревностно обеспечивает религиозно-политическое течение “ваххабизм”.

Как бы там ни было, но когда Юртбаши, всецело положившись на подвижничество реисламизации в становлении новой государственности, совершал хадж, то воочию убедился в реальных возможностях ‘религии синергизма общины’. Больше того спонтанность восхищения единодушием паломников повергла его в ужас, когда он только представил последствия подобной одержимости разрешения возможных трений. Он ясно понял, что на подобной доктрине он действительно сможет быть не более чем слугой народа, ибо совершенно не способен даже представить более-менее привлекательную национальную идею в противовес политическому исламу.

Вот только, как следует из публикаций СМИ, отечественному «жирафу», весьма далекому от религиозных предпочтений жителей таких провинций Королевства Саудовской Аравии как Хиджаз и Неджд, не повезло с хаджем и, стало быть, ничего не осталось, как внимать на веру вякающему из ветвей.

Однако, прежде чем изгаляться в голословности обвинений приверженцев реисламизации Узбекистана, кто-кто, а он должен был углядеть странность ежегодных хаджей в монархическое государство с официально признанным пониманием ислама в форме ваххабизма. Чему, дескать, кроме как ваххабизму могут при подобных обстоятельствах поклоняться паломники священных для мусульман городов Хиджаза – Мекки и Медины.

Ежели этакой предосторожности помешали некие нули источника пополнения казны, то здесь дурно пахнет веспасианством, всего лишь симулирующего некую объективность и непредвзятость верховенства закона, а реально делая на нем капитал. Налицо фобия предчувствия проявлений социального и политического протеста, обоснованность которого подтверждается её микшированием под религиозный фанатизм неких якобы крайних форм подлинного ислама.

В последнее время термин “ваххабизм” сплошь и рядом спекулятивно муссируется применительно к политическим противникам. Обычно “ваххабитами” называют религиозных деятелей, находящихся в оппозиции к официальным муфтиатам, членов Исламской партии возрождения, сторонников таджикской оппозиции.

Так, когда примерно в 1980 году среди элиты мусульманских представителей Ферганской долины произошёл раскол, очень авторитетный в неофициальных кругах ныне покойный Ходжи Хиндустани фигурально назвал “ваххабитами” своих идейных оппонентов. В последствии его самого в официальных кругах стали именовать не иначе как основоположником “исламского фундаментализма” в Узбекистане и духовным учителем местных “ваххабитов”.

“Ваххабитами” нередко пытаются представить членов существовавшей в 1991-1992г.г. в Намангане организации “Адолат”, некоторые из которых сейчас составляют отряды Исламского движения Узбекистана (ИДУ). В действительности, организация “Адолат”, созданная при негласной поддержке местных властей под обеспечение общественного порядка и борьбы с преступностью, ориентировалась на лидеров официального духовенства Намангана, которые естественно были весьма далеки от идеологии “ваххабитов”. Сюда же для оправдания карательной истерии включают даже последователей движения “Талибан” в Афганистане.

Ныне весьма некритично ставится знак равенства в семантике ставшим уничижительным ярлыком “ваххабит” и “исламский фундаменталист”, равно “исламский экстремист”, что лишний раз свидетельствует об уровне квалификации авторов соответствующих статей. Ислам стал буквально разменной монетой в последних политических коллизиях, хотя мало кто реально представляет не только гносеологию функциональных отношений породивших его в седьмом веке, но и само историческое место одной из мировых религий. (См. схему 1)

Дабы отделить зерна истины от плёвел лжи надо как минимум уяснить эволюцию консервации исламом социальных преимуществ, ибо в своем качественном становлении он как бы прошел три стадии развития в феномен ‘религии выживания’ за счет открытости для восприятия достижений культур других народов.

Кораническая. Комплекс религиозно-правовых предписаний и морально-этический норм компилированных в Коране, в сочетании с примерами из жизни (сунна) самого пророка Мухаммада первоначально обеспечили относительно стабильное функционирование мусульманского общества в новых социальных условиях жизни обитателей Аравии.

Однако как в Коране, так и в сунне, ставших основными источниками исламской религии, самим отсутствием их систематизации были заложены возможности неоднозначного понимания, и, стало быть, различий толкования коранических идей и предписаний. Тем не менее, практические успехи консолидации под новой идеологической парадигмой актуализировали острую потребность становлению исламской государственности в неофитах и в конечном итоге толкнули её на энтенсификацию человеческого ресурса через экспансию.

Формирование ядра арабо-исламской цивилизации произошло в результате синтеза культур Северной Аравии, Сирии, Ирака и Египта. На окраинах арабо-мусульманского мира проявилась региональная устойчивость доисламских традиций при сохранении архаических черт общественного строя. Однако в рамках Средиземноморья историческое состязание взаимосближения и взаимоотталкивания культур Востока и Запада продолжало традиционную смену культурно-политического лидерства.

Идейных расхождений. Уже на рубеже VII-VIII вв. под влиянием духовного мира соседних, в первую очередь завоеванных мусульманами, народов наступает осознание противоречивости источников вероучения, которые к тому же не могли дать прямого и однозначного ответа на многочисленные вопросы, порожденные новыми обстоятельствами.

С периода “формальной” (насильственной или добровольной) исламизации сопредельных и дальних стран ислам за долгое время сближения с местным духовным субстратом превращался в “свою” религию через формирование местного (взамен пришлого, арабского) сословия религиозных авторитетов, через сложение местных духовных центров. Появились многочисленные богословско-правовые школы, последователи которых стремились доказать правоту своего понимания того или иного аспекта исламского вероучения, обвиняя при этом своих оппонентов в “заблуждении” и “ереси”.

С 1095 года, когда на Клермонском соборе папой римским Урбан II была благословлена эпоха крестовых походов “ко гробу господня” и Реконкисты во взаимоотношениях мусульманского и европейского христианского миров преобладало взаимоотталкивание. Поэтому становление местных форм ислама имело место в неарабских обществах – в индоиранском, тюркско-монгольском, в Африке южнее Сахары и Юго-Восточной Азии, соотносясь с общеисламскими принципами отличающих религиозную систему ислама от других религиозно-философских систем.

Плюралистическая. Укоренение ислама в сознании населения “периферийных” регионов мусульманского мира, в конечном счете, привело к тому, что в крупных историко-культурных регионах (Средняя Азия, Северная Африка, Индия) он приобрёл специфические черты, отличающие одну региональную форму его бытования от другой. Тем не менее, лимитированный исламом плюрализм опирается на общеисламские принципы, объединяющие весь мусульманский мир как на уровне догматического богословия (пять основ веры), так и на уровне социальной практики (пять предписаний ислама).

Таким образом, основным критерием принадлежности к духовному миру исламской религиозно-философской системы является личное самосознание человека членом общности людей, считающих себя мусульманами обычно по факту их исторической принадлежности к данной конфессиональной общности либо этнической группе, исповедующей ислам.

Эта “бесспорность” есть да и была всегда актуальна, так как для рядового мусульманина следование “истинному” исламу первейшая конфессиональная обязанность, исполнение которой в своё время откроет для него врата рая. В силу этого в исламе так и не сложились специальные институционализированные формы решения спорных мировоззренческих вопросов типа организованной церкви, иерархически и территориально структурализованного духовенства, церковных соборов. Формирование общественного мнения по религиозным вопросам предопределяется религиозным авторитетом, то есть частным лицом. На бытовом уровне это означает право на отстаивание “своего” ислама как единственно “истинного” и “законного”.

Именно это и составляет секрет феномена выживания в исповедальности ислама. При этом он сам возрождается, как только светская власть своей ущербной политикой привилегий и роскоши низводит эксплуатируемые массы на грань выживания, пробуждающей «ностальгию» по исламу. Остановить самоубийственную неуемность светскости по силам только духовности, которую по нынешним временам олицетворяет теократическая государственность, если конечно ей самой удастся избежать традиционной ошибки властолюбия по учреждению института узаконения своих догм.

Собственно этим отделением религии общинной синергетики от служителей культа, могущих в силу своей ограниченности непроизвольно извратить ее догму, изначально наделен ислам, который, выражаясь светскими категориями, наличием своей теократической конституции предоставляет её императивам свободу выработки своего этического идеала применительно местным условиям.

Можно сказать, что ислам, точнее самых заумных опросчиков и «избирательных» компаний, тестирует наличиствующуюся власть на законность и уместность проводимой ею политики. Поэтому он распространялся и укоренялся в основном чисто мирными средствами в чём принципиально заблуждались шииты, пытавшиеся силовыми инструментами учреждать постулаты Корана, но только бессмысленно множили высокие белые шесты шахидов. Аналогично ошибаются нынешние власть предержащие, всё едино, какой идеологической ориентации, усматривая в исламе источник всех политических коллизий и, пытаясь решить, точнее, подавить их посредством репрессивных органов.

*  *  *

Естественно столь же своеобразным было становление ислама на территории некогда названной арабами Мавераннахром (‘Там, за живительным потоком’) и условно имеющего четыре периода: 1) период арабского завоевания и внедрение ислама; 2) время существования Тахиридского и Саффаридского государств; 3) эпоха правления Саманидов и распространение ислама “в степи”; 4) упрочение позиций суннитского ислама в эпоху Караханидов.

Средняя Азия вплоть до арабского завоевания была местом распространения различных религиозных верований. Одно из них – манихейство, процветая в религиозной и культурной жизни начало распространяться на Восток, где согдийцы стали его главными носителями. Благодаря синкретическому характеру своего учения оно боролось с другими религиозными системами путем присвоения их же идей. Организационный и интеллектуальный потенциал манихейских общин сказался и после арабского завоевания.

Это следует уже из факта, что в домонгольскую эпоху в восточной части исламского мира – Иране, Афганистане, Индии, Средней Азии вплоть до границ Китая арабский язык не мог вытеснить фарси даже из сферы религиозных мусульманских ритуалов. Персидско-таджикский язык продолжал оставаться основным культурным языком этой части мусульманского мира. Фактически многие категории населения был склонны всего лишь к  поверхностному принятию ислама, в связи с чем арабы называли их мубайаидитами. Фактически они были борцами (во время открытых сражений) и приверженцами (в мирное время) древних обычаев своих предков. Таким образом, распространение ислама естественно происходило медленно и спонтанно, став управляемым лишь при халифе Омаре II (717-720гг.).

С воцарением Саманидов характер оборонительной исламизации изменился на наступательный. Начался более чем вековой период активных действий газиев по внедрению ислама “в степи”. Это было несколько действенней, чем прямое заимствование из культуры предшествовавших империй – римлян, греков, Византии, да и Саманидов, пытавшихся защитить от набегов кочевников исламизированную часть территории Мавераннахра стеной в Исфиджабе.

Геополитические перемены, вызванные приходом к власти тюркской династии Караханидов, привели к ослаблению традиционных связей с религиозными важнейшими центрами ислама на Среднем и Ближнем Востоке, придав мусульманскому духовенству Мавераннахра роль духовного наставника формально новообращенных, заселявших огромную территорию, ранее входившую в дар ал-харб. Устойчиво появляются и функционируют вокруг неформального лидера-учителя временные кружки узкого, даже элитарного состава лиц, стремившихся познать мистическое откровение и свободно покидавших их, если не получали искомого ответа на свои духовные запросы.

В отличие от центральных районов Мавераннахра его приграничные районы (Шаш, Илак), преимущественно населенные согдийским населением и подвластные тюркам всегда поддерживали силы оппозиционные мусульманскому государству. Поэтому с переходом власти к Аббасидам, Саманидам (874-999), Караханидам (999-1211) в среду мубайаидитов вместе с карматскими и шафиитскими учениями начинают проникать суфийские концепции. В Туркестане шафииты и вовсе ассоциировались с суфиями.

Появляются специфически суфийские обители (ханагах). Спорадически возникавшие кружки аскетов-мистиков, объединенные личностью какого-либо лидера-учителя, ставали постоянно действующими кружками  с устойчивым составом слушателей-учеников на официально закрепленной за ними определенной базе. В столь благоприятных условиях естественно произошло закрепление взаимоотношений между учителем и учеником в форме бинома “муршид-мурид”, закрепленных сводом определенных регламентаций и правил общежития в товариществе (субха).

С приходом немусульманских завоевателей – кара-китаев (1137-1218) обстановка в Туркистане резко изменилась. Ханафиты, лишившись поддержки властей, стали терять своё былое влияние среди населения. Зато окончательно сложились суфийские братства (тарика). В данном регионе манихейская литература на тюркском языке, сложившись ещё до XI в. естественно вошла в период расцвета.

Она выдвинула из своей среды Ахмада Йасави, первым из мусульманских мистиков применивший тюркский язык для выражения своих идей. Он в своем творчестве широко использовал мотивы, жанры назидательного рассказа, покаянных молитв, формы четверостишия и другие достижения тюрко-язычной манихейской литературы. Наряду с изобилием переводов согдийского творчества зазвучали оригинальные стихотворения на тюркском языке.

К новым условиям быстрее всего приспособилось Братство йасавийа, сложившееся из учений различных сект и общин дуалистического направления, расположенных в соседних с Мавераннахром регионах Туркестана, в чьей среде манихейские учения и секты играли значительную роль. Оно, вобрав в себя и слив воедино практику множества духовных воззрений, само претерпело изменения и, пойдя на некоторый компромисс с ханафитами получило чисто мусульманское направление. В дальнейшем усиление процесса тюркизации населения согдийских поселений, новая религиозно-политическая ситуация, установившаяся после монгольского нашествия укрепили положение суфийского Братства йасавийа.

Идейно-религиозные представления Братства йасавийа стимулируя взаимодействие национальной и общеисламской культур, мирно вовлекли в мусульманскую орбиту тюркские народы Средней Азии и Казахстана, на территории которых, по сути, вырос региональный ислам ханафитского богословско-правового толка. (См. схему 2).

Этот несколько обобщенный экскурс в историю становления ислама на территории Мавераннахра неопровержимо свидетельствует о совершенной неуместности каких-либо гносеологических предположений возникновения проявлений ханбалитского толка, который на текущий момент сохранился всего лишь в Хиджазе и Неджде. Отсутствие популярности данного богословско-правового толка среди суннитов современного мусульманского мира и отсутствие на означенной территории подобных идеологических диверсий в прошлом наглядно демонстрирует полную несостоятельность обвинений приверженцев реисламизации Узбекистана в неком ваххабизме.

Данная категория сугубо конфессионального плана, в силу чего напрочь лишена возможности влиять на коммуникативную  интеграцию светского обустройства общества, существует не более чем приравненная, но совершенно не связанная семантически с фундаментализмом номинация криминала неясной этиологии. Как известно слово (и сейчас, и в прошлом) всего лишь вербальная форма, семантически наполняемая личным содержанием конкретного реципиента.

Иисуса Христа распяли только за то, что прокуратор Понтий Пилат под фразой ‘царь Иудейский’ усмотрел факт самозванства, а не имевший место социальный имидж. Аналогично пантеистический суфий Аль-Халляджу был казнен в 922г. в Багдаде за фразу ‘ана-ль-хакк’ (я – Истинный, т.е. я – Бог). Таким образом, истинное правосудие является таковым, когда точно знает, как его слово отзовется, в противном случае ссылается на принцип презумпции невиновности, дабы не стать заведомо анекдотичным казусом. Таков собственно общеизвестный ответ на сакраментальный вопрос: “Что есть Истина?”

*  *  *

Истина же по означенной теме состоит в том, что проявлением огульного невежества, если не покушением на свободу совести является голословность разного рода ярлыков со ссылками на некие дозволения или запреты в неких третьих странах, так как идентификация исламского вероисповедания гносеологически сведена к семантике соответствующей вербализации.

Особенно это касается стран СНГ, в коих последние десятилетия тотальной атеизации по существу низвели  конфессиональные предпочтения к уровню бытовой религии, которая в силу своего синкретизма не способна нести даже потенциальную угрозу коммуникативной интеграции государственного устройства.

Во всяком случае, современное мусульманское возрождение (реисламизация) происходит всего лишь на ментальном уровне, проще говоря, на «ностальгии» основ идейных принципов ранних мусульманских общин, то есть той особой формы ислама, посредством которой происходило широкое его распространение на территории Средней Азии и Казахстана.

Следование определенным традициям самобытности культурной мусульманской идентификации даже в дореволюционной России изначально выходило за узкорелигиозные рамки и означало отличаться от тех, кто, будучи русским, считал себя европейцем. Предполагать же наличие некой централизации этого процесса, могущей радикально сменить догматическую ориентацию верования в условиях полной подконтрольности духовного управления общин государству, вообще не приходится.

Другое дело, что эта практика не всегда осознается таковой.

Революционные преобразования Российской империи на семь десятков лет оторвали мусульманские области от остального мусульманского мира, прервав тем самым их эволюционное развитие, хотя само отношение к исламу, считавшемуся религией, пострадавшей от царизма, было терпимее, нежели к православию, которое отождествлялось с самодержавием.

На ее мусульманских окраинах возникли созданные на религиозной основе политические объединения и партии, что свидетельствовало о зарождении здесь национального и религиозного самосознания. Впрочем, его ростки были быстро «затоптаны» «триумфальным шествием» советской власти по окраинам бывшей Российской империи.

Последовавшее затем тотальное насаждение унифицированной идеологии, имевшей целью создание нового типа цивилизации – коммунистического, привела к потере преемственности религиозных традиций. Традиционные мусульманские институты практически прекратили свое существование после того, как арабскую письменность заменили кириллицей. Создававшиеся на местах коммунистические партии более не нуждались в союзе с мусульманами, а о реализации большевистскими лидерами декларированном до переворота предоставлении мусульманским народам особых прав самоопределения для развития национальной и религиозной идентичности уже не могло быть и речи.

В то же время коммунизм в его советском понимании в Средней Азии фактически так и не укоренился. Партийный функционер воспринимался здесь в первую очередь как опирающийся на родственный клан представитель власти и уже только потом как носитель коммунистической идеологии. Да и сами религиозные гонения носили более сдержанный характер по сравнению с религиозными преследованиями “собственно российских” мусульман – татар и башкир, которые даже не воспринимались представителями мира ислама.

Корни исламской культуры,  обретя в связи с этим динамичность освоения однородных идей инокультурного происхождения, в частности религиозной арабской литературы, стали достоянием весьма ограниченного меньшинства духовных лиц. В силу этого высший эшелон мусульманского представительства либо слился, либо терпимо сотрудничает со светской элитой, или, по крайней мере, остается индифферентным в отношениях с представителями вершины общественной пирамиды, то есть, по сути, негласно структурирован в систему осведомителей.

При этом господствовавшее в течение многих десятилетий атеистическое мировоззрение стало принадлежать массам, служа им принципом стабильной самоидентификации, склонной отторгать конкурирующие в ней элементы гетерогенного миропонимания.

Ислам же, как был, так и остался в Центральной Азии символом или атрибутом национальности «настоящего» казаха, киргиза, узбека или таджика в силу известного диссонанса ислама, то есть:

непоколебимость конфессионального слияния политики и идеологии;

привязка догм к условностям местных традиций культуры.

Только общая социальная неустроенность, кризисные явления, влекущие коррупцию и обнищание населения на фоне фактической десакрализации действующих ценностных установок общества, т.е. отсутствия идеологии, господствующих мифов веры толкают её различные группы на поиск идеологического обоснования внезапно свалившихся проблем.

Данная масса населения, став в одночасье культурой-реципиентом в силу инертности своего атеистически мифологического компонента при селекции теперь уже как бы инокультурного материала осваивает, как правило, более универсальные и отвлеченные её элементы. Подобная избирательность заимствующих элементов ведет к обмирщению (демифологизации) и универсализации миропонимания в воспринимаемой культуре.

На примитивном уровне сознания ислам воспринимается как нечто положительное в целом, как духовное начало, в чём-то единое. Сама религия при этом сводится не более чем к строго определенному комплексу  обрядов, набору молитв и религиозных формул. В результате на передний план выступает следование словесным предписаниям и внешнему ритуалу без осознания глубинных истоков религиозной духовности.

Возрождение ислама, сильно окрашенного суфизмом, всего лишь вынужденно опирающегося на подобную упрощенность норм догматики формально выдается носителями нормативной идеологии ислама – “людьми религии”, за фундаменталистский ислам. Данный тип религиозного сознания уместнее скорее назвать ‘возрожденческим’, но отнюдь не ‘фундаменталистским’. Буквально все религии, равно даже их сектантские проявления склонны опираться на определенный свод непререкаемых уложений и, настаивая на изначальной чистоте их толкования, защищают вполне конкретными действиями, полностью соответствующими мере фанатичности их веры.

Эта совокупность понимается как проявление фундаметализма, за который выдаются наивные попытки вернуться в социально-экономические условия,  при которых жили арабы периода первоначального ислама (начиная с VIIв.), чем голословно отрицается многовековая история его модернизации под меняющиеся социальные условности.

Похоже, суета одних умноженная на недотепство других чисто искусственно внедрило в светский обиход никчемную категорию ‘фундаментализм’. Теперь же она спекулятивно используется для дискредитации самого ислама, ибо данная инновация, политизируя его, заведомо претит исламской тенденции, так как в ней явно прослеживается тяга к установлению института узаконения религиозных догм.

Будучи всего лишь формальным инструментом обеспечения традиционализма нормативных догматов самой веры он никак не может быть идеологическим учением. С подобным успехом можно, к примеру, ВЧК провозгласить коммунистическим направлением, а всех сотрудников означенного гос.учреждения совокупить в общину.

Тем не менее, в Узбекистане с 1999г. объявился некий фундаментализм, как основание для уголовного преследования по ст.2442 УК РУз. Более того, организованы специализированные колонии особо строго режима КИФ (колонии исламского фундаментализма) под “перевоспитание” инакооверующих в специфических условиях не только отрицающих всякую исламскую обрядовость, но и влекущих наказание даже за малейшую попытку их совершения. Таково, стало быть, извращенное понимание власти принципа ‘свободы совести’.

Налицо этатизм в действии, ибо государство вразрез ст.61 Конституции РУз, при конституционных гарантиях “не допускать принудительность насаждения религиозных взглядов” (ст.31 Конституции РУз) публично возложило на себя обязанность властно цензурировать внутренние дела конфессий в части очищения их от некритической ортодоксии. Вопросы фундаментализма сугубо теологического плана и решение о его наличии, равно формы его бытования в юрисдикции духовного управления конфессией, но никак не светских органов.

Существо религии – это мистика, то есть общение человека с Богом и какая-либо иерархия сопутствующих и обслуживающих посредников в принципе излишня, хотя если верующие согласны содержать их, то это их право, но никак не обязанность. Аналогично и регистрация общин (‘махалей’) находится в конфиденции соответствующих духовных управлений конфессиями, а то как-то совсем несуразно выглядит так называемое конституционное отделение государства от религии.

А может мы всего лишь глупые свидетели негласного слияния духовной и светской власти в некий эпатаж “конституционного халифата”. В конце концов, высший эшелон мусульманского представительства послушный по наследству “независимости” при советской власти либо слился, либо сотрудничает со светской элитой, или, по крайней мере, наверняка остается индифферентным к подобной формальности (бида).

Во всяком случае, дабы исключить возможные обвинения в дискриминации власть просто обязана оценивать поведение приватных лиц, равно групп населения пределами правового поля. Есть выход за его пределы, – применяется средства государственного принуждения, но опять-таки не, потому что некто верует тем или иным способом (это проблемы конфессии), а потому что нарушен закон страны.

От семантической прыти национальной юстиции остаётся ожидать, что в эскалации неудержимой показухи своего радения власть предержащим она вскорости примется репрессировать и пуристов, дескать, как ни как защищает непонятно что от неизвестно чего и исключительно в подтверждение “факта”, что не даром налогоплательщиков объедает.

Между прочим, в Филадельфии (США) еще в 1919 была основана Всемирная христианская фундаменталистская ассоциация, и власть штата, далеко не профаны в вопросах религии, в этом совершенно ничего криминального как-то не усмотрела.

Когда экстремизм юстиции, наконец, сообразил, что облюбованное под обвинительную панацею название не более чем присвоение глупости самоназвания ортодоксального течения в <‼> протестантизме, то в противоправных обвинениях запестрил модифицированный фразеологизм об “исламском фундаментализме”.

Поймавшись на невежестве, школярский экспромт, что называется, уточнил публичный оговор в ортодоксии, стало быть, самой открытой в мире религии для восприятия достижений культур других народов – бесспорное свидетельство злостной клеветы и дискриминации по признаку вероисповедания.

Резонен вопрос, ответят ли когда нибудь отпетые клеветники за свои столь неуклюжие измышления. Как бы там ни было, но по мере углубления реисламизации ситуация неизбежно изменится в пользу религиозной теории и практики, которые в данных этнокультурных ареалах исторически доминировали, и никакие репрессии им не в указ. Неизбежность именно подобного финала следует из далеко негибкой эксплуататорской политики светской власти, ставящей основную массу населения на грань выживания, если даже не вымирания.

*  *  *

Несуразность образования чисто формальной категории ‘фундаментализм’, равно ‘исламский фундаментализм’, тем паче огульного применения в квалификации в связи с этим заведомо необоснованных обвинений настаивает приглядеться к нормативности “криминала” ещё одной и опять-таки чисто теологической категории ‘ваххабизм’.

Тем паче, что приверженцы ваххабизма Саудовской Аравии, Омана, Северной Африки, Индии и Индонезии якобы ни с того ни сего вдруг положили глаз на Узбекистан. Для сторонников столь строгой ортодоксии чудовищно необъяснимо сие историко-географическое предпочтение да ещё с претензией на создание некоего Всемирного исламского теократического государства, надо полагать Узбекского халифата. Если верить истории им не пришёл по вкусу самозванный халифат самой династии Османов, а тут с какой-то стати, стало быть, беспокоится о бездинастичном квазиатеизме Узбекистана.

Как известно к означенным “признаниям” крайнего выражения идей и принципов ханбалитского мазхаба, т.е. религиозно-политического течения по обеспечению традиционализма догматов веры в суннизме причастно Министерство по делам колоний Великой Британии, над которой по тем временам “не заходило солнце”.

Таким образом, эти в известном смысле плоды идеологических диверсий препятствования всего лишь возникавшему региональному исламу возглавить антиколониальное движение, по принципу “тривиального вопроса сороконожке о ведущей ноге её движения” вполне закономерны и понятны. Потому-то ханбализм на текущий момент сохранился всего лишь в Хиджазе и Неджде, что ваххабизм по тем временам «защищал» рыцарем печального образа неизвестно чьи интересы, не ведая толком своих корней.

Ну, положим, это дела давно минувших веков. Тем не менее, остаётся интрига, с какой такой сырости и каким собственно сквозняком навеяло в Узбекистан религиозно-политическое течение по защите ханбализма при том при всем, что испокон веку здесь исповедовался региональный ислам ханафитского богословско-правового толка.

Термин ‘ваххабиты’ вошел в научную литературу XVIII-XX веков, как ярлык носителей социального и политического самосознания населением Аравии возрождения источника ислама. Сами себя они называли да и называют до сих пор по-книжному единобожниками или просто мусульманами, искренне считая, что прочий мусульманский мир впал в ересь.

Таким образом, все держиморды наделенные полномочиями расследования дел по “ваххабизму” изначально в комично-глупом положении. Так традиционно добившись от очередной жертвы “признательных чистосердечных” показаний в ваххабизме, а в иной методике доказательств они заведомо бездарны, они тем самым засвидетельствуют противоправность искусственного создания доказательственной базы обвинения по несуществующей форме исламского вероисповедания, со всеми вытекающими из этого юридическими последствиями. При этом каждому, естественно грамотному человеку с полуслова ясна предопределенная следствием “виновность” жертвы юстиции.

Этак в середине XVIII века, исламский богослов Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб как бы провещая мусульманскую реформацию XIX века выразил под влиянием сочинений известного ханбалитского факиха Ибн Таймии идею возрождения былой славы Арабского Халифата. Естественно предполагаемый «ренессанс» ислама возникнув из оживления простонародной городской стихии недовольства социальной неустроенностью центральной части Аравии, мог вылиться только в религиозно-политическое движение.

Наибольшей последовательностью реализации данной программы, разумеется, отличались представители ханбалистского богословско-правового толка, как наиболее жесткой из правоверных школ ислама, которая с приходом Османов пришла в упадок. Ханбалиты, как последователи религиозно-правовой школы бескомпромиссного имама Ахмада ибн Ханбаля, отвергнувшего в своё время господство учения мутазилитов, считали законным с точки зрения религиозной практики, лишь предписанное Кораном и сунной.

Правовая система ханбалитов отличалась узким буквализмом и крайней нетерпимостью ко всякого рода “новшествам”, отрицанием свободы мнений в религии, фанатической строгостью в соблюдении обрядовых и правовых норм шариата. Они отвергали любую попытку свободного истолкования Корана и хадисов.

Проповедник из Неджда в угоду ханбалитам выступил против ряда суфийских обычаев, а также доисламских  традиций, культа святых и таких форм ислама, как, скажем радения суфиев – зикры, в частности многосуточные танцы по кругу с повторением имен Аллаха.

Однако как мусульманский реформатор он обладал недюжей дипломатичностью в организации самого движения, заявившего о возвращении к чистоте раннего ислама времени Мухаммада, строжайшем соблюдении принципа единобожия, отказе от поклонения святым и святым местам, отказе от заимствованных новшеств (бида), требование избегать всяких проявлений роскоши в быту, одежде и культе.

Ему удалось привлечь к движению большинство возмущенных произволом самозванных халифов (турецких султанов) и даже внешних врагов Османской империи, в частности англичан. Гибкой тактикой давления общественным неповиновением большая часть Аравии была утрачена турками. Естественно при этом его неординарно-загадочная личность не могла восприниматься однозначно, и он умер в 1787 году так и непонятым до конца. Тем не менее, движение, организованное Мухаммед ибн Абд аль-Ваххабом завладев Меккою и Мединою, почти вытеснило Османов из земли Пророка.

Впечатляющие результаты действенности Движения единобожников породили разного рода спекуляции честным именем его основателя, что впрочем, сразу же изобличало вероломство подлога. Таким образом, необходимо отличать истинное движение Аравии середины XVIII века под вошедшим в научный обиход условным названием ‘ваххабиты’ и целого ряда квазиобъединений, притворно действующих от имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба в каких-то тщательно скрываемых интересах.

Как бы там ни было, но Движение единобожников, если угодно ваххабитов, будучи по определению всего лишь религиозно-политическим инструментом обеспечения определенных социально-региональных интересов, в данном случае традиционализма нормативных догматов самой веры на территории Аравийского полуострова, даже с натяжкой не может быть самостоятельным идеологическим учением. В этом случае, что собственно содержит его фигуральный смысл?

Век спустя после объединительной попытки движения ваххабитов, точнее в 1902 году 20-летний эмир угасавшего клана Саудидов Абдель Азиз ибн Абдель Рахман в нарушение запрета отца внезапным налетом своего отряда вернул столицу Саудидов – городок Эр-Рияд в центре Аравии. С этого началось очередное объединение средневековых феодальных кланов теперь уже в Королевство Саудовской Аравии.

Так как ислам был и остается единственной массовой идеологией Аравии, объединение приняло религиозную оболочку подчинения племен бедуинов ваххабитским лозунгам возвращения к нормам “истинного ислама” и единства арабов. Вскоре Ибн Сауд, как собиратель аравийских земель, был провозглашен правителем государства Неджд, а в 1932 году он уже король Всей Аравии.

Основатель Саудовского государства вступил в несколько десятков династических и обычных браков и оставил после себя 35 сыновей. Четвертым его сыном от второй жены был Фейсал ибн Абд аль-Азиз ас-Сауд, которому пришлось сделать все, что он мог, для сохранения и укрепления монархической формы политической власти, хотя он и утверждал, что “важно не то, как называется тот или иной режим, а как он действует”.

Когда Фейсал родился, пустыни Аравии были населены кочевниками-верблюдоводами, а оседлые племена занимались в оазисах  разведением коз и примитивным земледелием. К концу его жизни (1975г.) Аравией за нефтедоллары закупались инженеры и компьютеры, французские духи и американские истребители, спутниковая связь, телевизоры, автомобили, драгоценности, мясные и молочные консервы из Голландии, учителя из Египта,  рабочие из Южной Кореи, Тайваня, Индии, Пакистана, Бангладеш и других афро-азиатских стран.

Это при том, что Фейсал ас-Сауд не получил формального образования, так как светских школ в Аравии тогда ещё не существовало. Дед Фейсала по матери – потомок основателя ваххабитского движения – привил мальчику глубокую религиозность. Так он декламировал Коран наизусть раньше, чем научился хорошо читать. Тем не менее,  в связи с хорошим знанием английского и турецкого языков он в 13-ть лет, как представитель короля и глава делегации на переговорах по урегулированию пограничных споров с королем Хиджаза Хусейном, посетил Англию и встречался с лордом Керзоном.

Девятнадцатое и двадцатое столетия вовлекли мусульман в широкие экономические, культурные и политические связи с другими цивилизациями в условиях возобладания активных контактов с Западом.

Так как социальная революция проводилась в Саудовской Аравии сверху и заключалась в “достижении уровня жизни, который остается мечтой во многих странах мира” за счет наличия нефтяного фактора, то саудовское общество не поднялось выше феодально-племенного уровня. Ни о каком производительном использовании доходов не было и речи.

Нефтяные доходы воспринимались как дар Аллаха и расходовались по меркам феодального общества. В угоду массам населения не желавших никакой другой идеологии, кроме ислама в его средневековой форме, и сохранения памяти первой попытки воссоединения арабов, Королевством Саудовской Аравии была официально признана ваххабистская форма не более чем понимания ислама.

То, что уровень культуры познания кое-кого из посвященных ставит знак равенства между частным пониманием и течением исповедания ислама, и при этом никто не решается поправить его не взирая на титулы и звания, то это уже  плоды унификации воспитания.

Однако использование имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба чаще всего преследовало, да и преследует до сих пор далеко не столь благородные цели.

Так пойманный англичанами с поличным некий Саид-Ахмад был завербован Министерством по делам колоний Великой Британии и послан в 1816 году в Дели якобы для получения юридического образования. Через три года в окружении восторженной толпы с энтузиазмом внемлющей “божественному” учению убивать неверных и гнать из Индии чужеземные войска, бывший ратник грабительских шаек Амир-Хана (первого нувваба в Тонке), как новый пророк собрал войско из правоверных и засел в горах к северо-востоку от Пешавара.

Двадцать кровавых кампаний якобы против этой мятежной рати имитировали невозможность вытеснить ее из непонятно зачем занятой позиции. Тысячами были казнены за сочувствие, содействие и участие в боевых отрядах не существовавших ваххабитов. Так один провокатор под именем Мухаммеда аль-Ваххаба из Неджда фактически расколол и обескровил мусульманскую реформацию в Индии, потому что самыми последовательными и непреклонными противниками ее колонизации были мусульмане.

Таким образом, краткий гносеологический обзор термина ‘ваххабиты’ вскрывает отнюдь не новую гнусность чисто провокаторского использования честного имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, возглавившего национально-объединительное движение Аравии середины XVIII века, в неких тщательно скрываемых политических играх.

Еще Нильс Бор заметил, что глубокой мысли всегда противостоит глубокая мысль, а вот тривиальности всегда противоречит  ложь. То о чем изложено в данной публикации весьма тривиально и однозначно не криминально,  поэтому любые оппоненты этих общеизвестных истин заведомо лжецы. Во всех же многотомных уголовно-карательных делах перепевающих на все лады некую якобы особо тяжкую социальную опасность едва ли не всему человечеству, к сожалению совершенно не содержат хотя бы маломальской не то что глубины, но даже общекультурного знания предмета, который столь шизофренически осуждается.

— Z —

Кто дерзнет назвать дитя настоящим именем?

Немногие, знавшие об этом что-нибудь,

Которые остерегались безумно раскрыть перед чернью

Свое переполненное сердце, обнаружить свой взгляд,

Тех распинали и сжигали.

Гете “Фауст”

 

Государственный терроризм

в действии

Метод: “ПРОФАНАЦИЯ”

Мы вундеркинды – мы чудо дети, потому что на наш подростковый возраст выпало столько, сколько иным странам и не снилось в самом кошмарном сне.

В маниакальной гонке за личной значимостью нам пришлось стать свидетелями перерождения тоталитарного режима в притворное государство. Для положительного имиджа на международной политической арене, оно естественно согласно буквально на все демократические преобразования.

Власть согласна на имплиментацию в своё законодательство любой международно-признанной правовой нормы и даже на рецепцию системы права. Она согласна создать любые, естественно притворные институты. Она согласна на всё, лишь бы культуртрегер всё это солидно инвестировал, ибо твёрдо знает, что реально применение этих норм не двинется далее голословности деклараций.

Только патология собственной избранности могла вполне серьёзно заподозрить некий международный исламизм в устремлениях ни с того, ни сего почему-то использовать сугубо светский Узбекистан под объединительное звено всех исповедующих ислам во Всемирное исламское теократическое государство – Халифат. Как раз перед этим лопнула идея хоть как-то выделиться на политической арене через совершенно безумные претензии на проведение в Ташкенте Олимпийских игр.

Пока затею уличили в дерзости, под эту шумиху были мошеннически вздуты тарифы принудительного выкупа нанимателями приватизируемых жилых помещений. Так что идея-фикс весьма ощутимо ударила по карману новым “собственникам”, запуганным в 93-ем году лишиться крыши над головой.

На результатах этой политической авантюры собственно и выкормилась государственная доктрина фандрейзинга на тотальности страха. Выживание независимости при явной экономической зависимости внутреннего производства от внешнего в пропорции порядка три к одному изначально было утопичным. Началась воистину золотая лихорадка создания объекта глобального страха.

В конце концов, был найден нужный «козел в отпущение», от которого стало происходить якобы все дурное, что закономерно постигает державу лучезарно-великого будущего. Он имел неосторожность назваться международной Исламской партией освобождения (Хизб ут-Тахрир), выступающей якобы за воссоздание всемирного исламского теократического государства.

Правда, был заведомо ясен не более чем метафоричный характер фразеологии некой миссии воссоздания, ибо воссоздавать в принципе нечего, так как даже Римская империя и та была мировым, но никак не всемирным государственным образованием. Однако если для успеха суггестии колларнизма очень уж нужен враг, то его обычно придумывают.

В этом более чем вероломном замысле инспирировать превентивную войну только назревающей политизации народа взоры провокаторов от государства обратились на ближневосточные страны, которые на рубеже 70- 80-х годов отмечены пресловутым “исламским бумом”. Он, как известно, отличался резким количественным ростом Неправительственных религиозно-политических организаций (НРПО), многие из которых провозгласили максималистские цели, до сих пор держащие мир в известном напряжении.

Это притом, что их режимы стремясь воспользоваться религией как каналом воздействия на массы в угодных им политических целях, провозглашали ислам государственной религией. С другой стороны индустриализация, вызвав поначалу безбрежную предпринимательскую стихию, выросшую на традиционном для Востока кустарно-ремесленном производстве в сфере розничной торговли и услуг, своим перепроизводством неспособным разумно перейти на режим дистрибуции сулила полное исчезновение традиционного сектора в экономике.

Реальное противостояние биполярного мира, вызванное политикой “холодной войны” с ее международной напряженностью и угрозой новой мировой войны не могло не породить экстремизм в отношении модернистских начинаний государства, направленных на развитие капиталистических отношений.

Таким образом, в ужасе перед неведомым грядущим исламские НРПО в подтверждение своей приверженности профанированной идеологии и полного исторического невежества подражая страусу, сориентировали свои помыслы и чаяния на предания старины глубокой. Они истолковали формулу “ислам – государственная религия”, содержавшуюся в конституциях почти всех арабских государств, как обязанность государства во всем следовать установлениям ислама, то есть, по сути, возвратиться в феодальное и даже дофеодальное прошлое, дескать, расцвет арабской цивилизации и могущества арабов приходится на те времена.

В свою очередь правящие режимы, претендуя на монополию использования религии в политических целях, дают этой формуле не менее одиозное прочтение, заявляя что, дескать “ислам – религия государства”. Разумеется, наивно полагая, что «истинно исламская власть», будучи раз установлена, сможет автоматически решить все проблемы, НРПО не утруждают себя разработкой более-менее позитивных программ решения социально-экономических проблем арабских стран, так как считают наступивший упадок исключительно результатом отхода от ислама.

Члены экстремистских НРПО провозглашают главной, если не единственной задачей свержение власти “вероотступников” в своих странах, то есть покончить с “ближним врагом”. Лишь после восстановления в полном объеме “божественного законоустановления” (шариата) предполагается взяться за “дальнего врага” – Израиль, наперсника империализма.

В силу спонтанно-наивной безответственности НРПО экстремистский характер их политико-идеологических установок и методологически, и стратегически всего лишь способствует обострению обстановки в регионе, проведению политики государственного террора, разобщению арабских народов, вмешательству третьих стран во внутренние дела собственного государства.

По сути, они инспирировали агрессию государства против народа, который в этой собственно необъявленной войне является жертвой как государства негласно искореняющего признаки оппозиции, так и экстремизма крайней оппозиции неспособной призвать государство к законности. Коварный, стало быть, мезальянс переложения своих грехов на все терпящее невежество масс.

Таким образом, само движение обрело функции «пятой колонны» самых реакционно-консервативных сил общества, использующих ее в оправдание эксплуатации нации на циничной спекуляции воли народа к благополучию бытия. Такова суть безумной “политизации ислама” и “исламизации политики”, которая из локальности признака ближневосточной специфики политического противостояния переросла в международную спекуляцию проблемой борьбы с террором.

Хотя Аллаху было угодно отвести все исконно исламские государства от реализации столь фанатичной идеи, тем не менее, власть предержащие только возникшей в Центральной Азии государственности, напитанные на парадигме мирового коммунизма, ложно забеременели фобией перед этой идеей предрассудков суннизма.

Но даже если бы это, не приведи Аллах, и реально оказалось бы так, то и в этом случае никто не уполномочивал их решать за Международный трибунал степень преступности этой модели организации государственности. Как бы там ни было, но мания преследования обуяла всю политику ещё несмышленого государства Центральной Азии.

Вольно или невольно её государственность была обречена скатиться к масонскому типу обустройства общества, которое в этом случае на региональном уровне неизбежно деградирует в мафиозную клановость. Однако надзорные и контролирующие структуры то ли из вежливости, то ли из иных соображений эвфемизируют ее ‘коррупцией’. Таким образом, законно созданный аппарат управления, реально жируя на государственном поприще, послушно руководствуется не действующим законодательством, а некими тайными директивами.

Впрочем, во всём этом нет совершенно никакой особой новизны, хотя кое-кто и склонен верить, больше того утверждать некий особый путь достижения якобы исконно национальной формы демократии.

Так, в Узбекистане под видом состязательной, фактически существует инквизиционная юстиция, с той лишь разницей, что она не утверждена законодательно, а функционирует негласно. Под её неусыпность странным образом всего лишь за десятилетие независимости ниоткуда возникли якобы запрещенные нами фундаменталисты, ваххабисты, хизбуттахрировцы, бенладенцы, алкаидовцы и прочие «загадочные организации» чисто идеологического толка.

Психология референтных отношений утверждает, что на укоренение или смену идеологических установок обществу требуется как минимум два десятилетия. Из этого следует вывод, что, либо сменившая так называемую советскую тиранию власть была изначально неприемлема народу, и он в состоянии поиска идеала своего обустройства, либо сама власть из политических ухищрений инсценирует идеологическое противостояние с целью симуляции неких причин своей очевидной несостоятельности.

Тому наглядное подтверждение в обилии несуразных уголовных дел противоправно возбужденных по означенным поводам. Все осужденные фактически жертвы юстиции, ибо наказаны не за преступные практические деяния как таковые, а всего лишь за религиозные предпочтения, социальную ментальность и за наличие личного мнения.

Правда, так называемая криминальность их поведения, а отнюдь не деликта, с целью сокрытия фактов преступления против правосудия, микширована под уголовные деяния посредством симуляции исполнения законодательных норм. Впрочем, её активное реформирование, сглаживая под риторику либерализации наказаний «ослиные уши» симуляции правопорядка планомерно разворачивает уголовное законотворчество со стези пресечения общественно-опасных деяний в тупик инквизиционного преследования за убеждения. Понятно, что в тупике безысходности жертвы юстиции “сами” подтвердят законность любой формы произвола, но от этой профанации истины государственности отнюдь не легче понять истинность своей внутренней и внешней политики.

При этом, по сути никто не в силах предъявить доказательства, что на территории Узбекистана не только сейчас, но даже вообще хотя бы когда-нибудь конкретно существовала община или партия означенного толка. Национальная юстиция упоённо демонстрирует своё невежество и в подтверждение склонности к колларнизму, внушает всем и вся о запрете всего, даже тени, если она на данный момент её пугает или хотя бы смущает.

А ведь запретить можно только то, что имело место сорганизоваться, нашло подтверждение состоятельности в регистрации, было конкретно уличено в антиобщественных проявлениях и судом признано виновным в конкретных общественно-опасных последствиях его практической деятельности.

*  *  *

              Мы вундеркинды, ибо детьми верим в чудо запрета того, что даже не имело места быть, восхищаясь симуляцией доказательств вины в нарушении столь притворного запрета. И в этом вероломстве суггестии для нас, по сути, нет разницы между предметом и идеей, хотя идеи путешествуют без виз, не ведая языковых барьеров.

Поди, идею запрети, если она незримо следует из обстоятельств, творимых самим предметом бытия. Её же способна вытеснить иная, более продуктивная идея, а не какой-то экстравертности канон, как бы человечество его не называло и какими средствами не защищало.

Тем не менее, все эти инсинуации направленно преследуют возможность убедить общественность своей страны, а главное мира в объективность нечто такого, что по истечении определенного времени легитимирует крайнюю необходимость обществу “вечного трона” сильной руки. Все мы и не догадываемся, что, походя, стали интересны исключительно как бесспорное “доказательство” наличия в Узбекистане разветвленной экстремистской сети, якобы злостно мешающей надлежащей реализации намеченных реформ.

Впрочем, после событий 11 сентября 2001г. в географических далях, культуртрегерской Америки нам и вовсе стало не до этаких мелочей – как ни как теперь надлежит отчитываться ещё и перед заокеанскими спонсорами за 160-ти миллионные долларовые вливания на симуляцию борьбы с липовым терроризмом. Во исполнение столь оплачиваемого задания глобализации в срочном порядке ряд учреждений исполнения наказаний уже перепрофилируется на режим особо тяжких преступлений.

Естественно, в подтверждение их использования по назначению будет наглядно доказано, что Узбекистан гадюшник террориста №1 (Усамы бин Ладена). Международной коалиции по борьбе с терроризмом останется в час-Х без зазрения совести стереть его с лица планеты ракетно-бомбовыми ударами по образцу афганской кампании.

Мы вундеркинды, ибо отстранённо верим, что власть предержащие нам верно служат и, стало быть, излишне их беспокоить глупостью вопроса «что есть что?», а ведь далеко нелишне знать как они трактуют хотя бы гипотезу ст.159 УК РУз “Посягательство на конституционный строй РУз”, которой столь щедро одаривают всех обвиняемых для отчётности по инвестициям на симуляцию борьбы с липовым терроризмом.

Самым примечательным в ст.159 УК РУз можно считать то, что в ней перечень так называемых криминальных посягательств начинается с общеизвестного слова ‘публичные’ (лат. – общественные). Любой студент юрфака уточнит, что ‘публика’ (лат. – народ) – это не просто любое сборище людей, а такая их неформальная совокупность, деятельность которой обусловлена конкретной общностью прав и интересов, в силу чего их как бы общее дело обращается в достояние граждан общества, или как это звучало на языке римлян: в ‘рес-публику’ (деяние всех). В связи с этим в истории часто подставляли для красного словца вместо категории мировоззрения – ‘рес – публика’ схематизм управления – ‘государство’, да и ныне принято, что ‘республика’ – форма государственного управления.

Таким образом, в разрезе нашей темы, состав преступления должен кроме соответствующих призывов, как минимум, уличить наличие публики, наделенной правом и возможностями радикально изменить достояние общества, а не просто толпу (греч. – охлос), по тем или иным поводам недовольную последствиями управления. Короче, с первого слова гипотезы статьи ясно, что обвинение по ст.159 УК РУз изначально не может быть предъявлено основной массе населения в качестве такового.

Для этого подозреваемым лицам как минимум надо вполне реально обладать властью либо над государственными силовыми структурами, либо над конкретными вооруженными группировками. В крайнем случае, и то с большой натяжкой, хотя бы быть причастным к социальному контексту использования государством вооруженных сил для восстановления и поддержания политического порядка.

Но это еще не все. Самое потрясающее в том, что в узбекской версии настоящей статьи это понятие (публика) трактуется с точностью до наоборот (очик=дан-очик=очикдан- очик), то есть экзотеричностью, другими словами ‘предназначенной для всех’, а не публике. Следовательно, стоит этак ненароком выйти за двери и то ли с пьяной дури, то ли сглупа «ляпнуть нечто», могущее быть воспринятым как призыв и все… Смешно?! Да, если бы не было так печально за наше правосудие.

Во времена так называемого тоталитаризма для квалификации «криминальной» реализации конституционного права на свободу мысли, слова и убеждений все же была необходимость в наличии идеологического продукта (произведения) соответствующего пошиба, пусть даже не достигшего общественного звучания, но, тем не менее, имевшего место быть.

Теперь же достаточно лишь отформатировать звуковой ряд лозунга (нем. – призыв), и хотя он станет таковым лишь в контексте соответствующих общественных последствий, все равно, уже в самом озвучении, если представитель власти вдруг очень захочет, то всегда сможет  “услышать” посягательство на его якобы неконституционное отстранение от власти, то есть некую направленность против существующего строя.

Следующее слово диспозиции означенной статьи, гипостазируя состав публики, уточняет, во-первых, что публика должна находиться при осуществлении своей прямой общественной миссии, а во-вторых, что обвиняемый должен каким-то образом возглавлять ее или, как минимум, быть ее лидером, так как призыв – это лаконичная форма руководящей идеи.

В этой части практического применения статьи снова вышел конфуз – призывать-то негде и некого в силу физической невозможности реализовать свое конституционное право на общественную активность в форме митингов и демонстраций, хотя свобода их проведения якобы разрешена ст.33 К РУз. Подзаконные акты по заурядной регистрации соответствующих форм общественной активности, ввиду обеспечения правовых гарантий их проведения, фактически монополизировали весь порядок их организации и практического отправления таким образом, что в прямом смысле ни то,  что лозунг – даже слово не вставить.

К тому же в социальном контексте формализации  периода веспасианства безвозмездный инструмент регистрации неизбежно утрачивает свое социальное назначение, обращаясь в ненасытную бессмыслицу экономического латания дыр государственной казны. Таким образом, экономический коллапс, инспирируя коллапс социальный, что собственно и составляет виктимность веспасианства, в силу закона сохранения энергии провоцирует экстремистскую агрессивность масс, что некогда проявлялось в транспорентности мятежей, восстаний, революций, а в нынешних условиях тотальности негласного вмешательства в частную жизнь – актами терроризма. Власть, конечно, может, на каком угодно уровне, включая международные, запрещать подобные антиобщественные проявления, но она не властна над законами организации общества, как только начинает мошеннически подменять их своими прихотями.

Поэтому совсем нелишне понять, что стоит за лаконизмом «призыв к неконституционному изменению…», в чем собственно состоит криминал деяния и как он охвачен составом квалификации этого преступления. В частности симулируется или реально совпадает осознание категории ‘неконституционности’ у масс и власть предержащих. Данная диспозиция гипотезы ст.159 УК РУз по существу декларирует безусловность наличия конкретных конституционных возможностей изменения государственного строя, в силу чего все, не оговоренные статьями Конституции, формы означенного деяния так или иначе преступают конституционный закон со всеми вытекающими из этого юридическими последствиями.

Увы, Конституция РУз ВООБЩЕ не затрагивает вопросы изменения государственного строя, как такового и, следовательно, любые деяния в этом аспекте, включая и “призывы”, по определению законны, а любое их уголовное преследование изначально противоправно в связи с отсутствием состава преступления (нет предмета посягательства).

Что же касается ч.2 ст.159 УК РУз, то она представляет некую юридическую эклектику, то есть искусственную совокупность деяний уже квалифицированных другими статьями кодекса, что, по сути, самим предоставлением избирательной возможности в квалификации деяния провоцирует, теперь уже легитимированное (узаконенное), оказание морально-психологического давления на подследственного.

Даже самая тяжкая квалификация ч.4 ст.159 УК РУз и та, охватывает юридической ответственностью весьма узкий круг лиц, действительно наделенных достаточными силовыми возможностями и могущих использовать высшие властные полномочия в целях реального захвата власти. При этом ни разного рода группы бланкистского (провоцирующие заговоры) толка, ни тем паче рядовые граждане не могут быть привлечены к ответственности по признакам ч.4 ст.159 УК РУз ввиду отсутствия состава преступления (ничтожна общественная опасность). Никакие “доказательства”, тем более “признания”, не в силах обосновать наличие достаточных оснований для реального опасения в осуществлении заявленных ими угроз при заведомом отсутствии как минимум социального контекста с использованием вооруженных сил для поддержания внутреннего порядка.

Таким образом, чисто карательный характер ст.159 УК РУз недобросовестно легитимирован юстицией отнюдь не для конкретного обеспечения или защиты конституционного права граждан, а для заведомо противоправной установки якобы законного преследования за убеждения. При этом либо статья уголовного кодекса противоречит содержанию и смыслу ст.29 К РУз, либо сама статья Конституции чистой воды профанация всемирно-признанных правовых норм. В любом случае все осужденные по данной статье уже с момента предъявления им обвинения фактически являются жертвами политического преследования государственным терроризмом.

Даже если некий досужий апологет тоталитаризма, одержимо не признающий наличия политических мотивов в существующих нормах уголовного преследования, вдруг додумается заменить в диспозиции статьи слово ‘неконституционному’ на слово ‘насильственному’, то и это лукавство принципиально не в силах замаскировать  неконституционность означенной статьи. К сожалению, Конституция РУз, найдем, в конце концов, в себе силы признаться, исповедует жесткую консервацию государственности, вернее, в этом случае более уместно слово “режим”, но никак не демократическое развитие конституционности государственного строя Республики. Никакие политические натяжки и идеологическое начетничество не способны  скрыть очевидность этого факта.

Так народ, являясь единственным источником государственной власти (ст.7 К РУз), как ни странно, обладая единственной конституционной возможностью  участия в управлении делами государственной власти, якобы наделен через нее правом законодательной инициативы (ст. 82 К РУз), в том числе по изменению Конституции (ст. ст.127, 128 К РУз).

Однако, это лишь вербальный камуфляж под демократичность, ибо ст.25  К РУз оговаривает роспуск Высшего органа законодательной власти в случае принятия Олий Мажлисом решений, противоречащих Конституции РУз. Кстати, это единственный субъект власти подлежащий процедуре конституционного отказа в доверии. Все остальные, а именно, Президент РУз, Кабинет Министров, Конституционный суд, Верховный суд, Высший хозяйственный суд, Прокуратура РУз, разумеется, превыше каких-либо подозрений в возможном посягательстве на незыблемость Конституции РУз.

Вот, по-видимому, в связи с чем единственный источник государственной власти (народ) удостоен особого права, по воле Президента, согласованной с внутренним убеждением Конституционного  суда, быть исключенным из процесса развития конституционности государственного строя и превращенным, тем самым, в полностью подчиненный источник производства материальных благ. Это ли не признак наличия принудительного характера общественного труда? На этот раз налицо противоречие с ч.2 ст.37 К РУз.

Все взаимосвязано в законодательстве и невозможно этак всуе за его счет разрешать текущие проблемы, в частности, посредством введения запретительных диспозиций, подобно тому, как невозможно прокладывать дорогу в угоду машине, водитель которой не только не способен управлять ею, но и не желает знать и признавать правила дорожного движения.

Как бы там ни было, но в этом случае государственные органы утрачивают способность формирования своих структур на демократических основах и неизбежно скатываются к корпоративности политической воли команды Президента, для которой забота об интересах народа исходит из «заботы» искусства поддержания  харизматичности самого режима или говоря проще: “удержания ситуации под контролем”.

Неизбежно нарастание  противостояния власти, обеспечение благополучия которой возможно за счет дальнейшего обнищания масс трудящихся. Страна объективно сталкивается  с упрямством самой власти в эпоху революционной ситуации, ибо народ, фактически лишенный конституционной возможности воздействия на развитие ее государственности, просто обречен рано или поздно на реализацию насильственной формы смены общественно-правовых отношений.

Тем не менее, власть, вместо должной демократизации института законодательной инициативы через вовлечение в процесс развития государственности широких масс общественных объединений вплоть до внесения решений на референдумы, похоже, избрала, апробированный веками тирании, самый примитивный путь легитимации неправомерных (карательных) законов и неотъемлемое право каждого человека на проявление общественной активности росчерком пера “превращается” в преступление. Даже основной закон строительства государственности – Конституция (лат. -устройство), в этом случае вырождается в свод высших запретов и позволений. Вот собственно гносеология терроризма.

Трудно представить, что собственно можно создать на основании проекта, состоящего не из конкретики расчетов конструкции, а из перечня голословных желаний и запретов, и вся история тому наглядное подтверждение. Тем не менее, к сожалению, наш основной Закон квалификации отношений между гражданином Республики и государством уже содержит порядка тринадцати (10% статей К РУз) чисто прямых запретительных диспозиций, правда, несопровождаемых санкцией.

Налицо ущемление договорного равенства сторон в возложении обязательств по исполнению принятого перечня правовых норм и смена, в связи, этим функциональной направленности основного документа. Теперь наряду с исконной функцией удостоверения законного наличия свода прав, реализуемых законным наличием соответствующих обязательств по их исполнению, на Конституцию неправомерно возложена совершенно не свойственная ее природе юридическая функция возбуждения ответственности за… некую реализацию правовых противоречий.

Подобное размывание статуса Основного закона республики легализует антидемократичность предустановленности возбуждения ответственности, в связи с чем сама Конституция вступает в противоречие с общепризнанными нормами прав человека со всеми вытекающими из этого последствиями неисполнения  своей исторической миссии в развитии государственности республики.

Проще говоря, наличие ст. 159  УК РУз, тем паче ее применение в юридической практике, отнюдь не является действенным гарантом защиты государственного строя, так как недвусмысленно заявляет о его законодательной импотенции, то есть о начале веспасианства его агонии.

В этом нет ничего нового. Даже в нашей недавней истории такими предвестниками этого были известные в свое время 58-ая статья, затем перелицованная в 60-ую, но, как известно, так и не спасшую советскую государственность от развала.

— Z —

Какой большой ветер!

Какой ветер большой!

А ты сидишь смирно,

А ты жуешь тихо,

Своей тризны крендель

И никаким ветром

Тебя не сдвинуть.

КВН-ский рэп

Государственный терроризм

в действии

Метод: “Торнадо”

Молодая мать, встречая мужа, восхищено сообщает: – А наш киндер произнес слово ‘тел-лол’.

 – Акселерат, удрученно заключил тот, – помнится, мы начинали с ‘ма-ма’.  

“Черный сквозняк терроризма” заполонил умы народов и наций земного шара. “Что за проклятие?” Тысячи лет человечество задает этот сакраментальный вопрос и столь же экстравертно отвечает: “Это… некто инкогнито…”. Продолжение обычно отражает юрисдикцию респондента. То бишь, начиная, где-то от соседа и кончая сопредельным государством, все с упрямством достойным лучшего применения ищут “врагов”. Если внешние враги не по зубам, то не позавидуешь внутренним, особенно когда их нет в помине.

Но, все мы, маленькие и большие иждивенцы этой голубой планеты склонны не к философствованию на тему “Кто виноват?”, а просто красиво жить. Казалось не столь уж важно, каким способом, ведь как бы там ни было, единство цели, в конце концов, обязано объединить разрозненные движения всех. Ан нет, общая цель загадочным образом движет нами во взаимоисключающих направлениях. Одни не без успеха пытаются паразитировать за счёт других, те в свою очередь изощряются в агрессивности, в конформизме,… Кое-кто впадает в спячку индифферентности, авось всё пройдет, не коснувшись его. Увы, пустые хлопоты – пока хоть кто-то оплакивает свою, пусть даже беспутную жизнь, всем будет неуютно на этой, общей планете.

Наша несчастная Земля безмерно щедра, ибо позволяет при современной технологической культуре обеспечить чисто биологическое существование одного человека в течение года всего за шесть недель его труда. Нам же, работающим практически круглый год, казалось бы, и горя не знать. Но нет, этого ощутимо недостаточно для обеспечения маниакальной тяги каждого к личной значимости, пусть даже на уровне хмельного угара: “Ты меня… уважаешь”.

Хотя врожденный пуризм надежно таит её в самых затаенных фибрах души, позволяя разве с Бодуна неистребимому гельминту-искусителю заправлять умы человечества “мусором своих мозгов” и выдавать этот мусор за нечто гениальное, но если она всё же оседлает власть, то остальным остается выбирать между подхалимажем и блюдолобызанием. Что это, извращение или патология нормы?

То, что общество является не неким виртуальным изыском, а вполне материальной субстанцией, управляемой количественно-качественными соотношениями феномена отношений коммуникационного плана, что собственно и выделяет его в животном мире, подтверждается его стратификацией на форму и содержание. Таким образом, любое обустройство общества объективно обречено быть разделенным на координаторов виртуальной обработки информации и непосредственных реализаторов виртуализаций среды, что в просторечии именуются как истеблишмент и исполнители.

Причём если у последних несколько приземленные интересы и желания в основном бытового плана, то первых с подъёмом по ступеням субординации уносит в эмпирии весьма нереальных возможностей. Однако пока добросовестные исполнители не изловчатся практически реализовать эти прихоти, обычно маскируемые под общественные нужды, их надежды так и остаются не более чем утопией. Подобное ущемление собственной значимости еще эгоистичнее толкает их во власть, то есть в органы института принуждения.

Те в свою очередь “благоразумно забывают” свою принадлежность исключительно правосудию и цинично опускаются до тоталитаризма. И тогда исполнители стают орудием, которым им якобы природой назначено безнаказанно орудовать. Поэтому общеправовой принцип обустройства общества ограничил субсидиарную, притом служебную функциональность власти дозволением ей лишь того, что ПРЯМО оговорено законом. При этом гражданам разрешено ВСЁ, что прямо не запрещено законом.

К сожалению, граждане слишком разобщены, дабы реально противостоять “добровольности” неравных компромиссов с властью, которая под предлогом обеспечения независимым средствам юстиции баланса согласования оперативных мероприятий инкорпорирована в некую негласную системно-планомерную структуру межкорпоративного сговора своих личных интересов. К тому же они весьма склонны к колларнизму и никаким ветром не сдвинуть их обломовщину с самооправдания “Ан хуже будет”, которое изначально инспирирует фобию мышления.

Если права психология, то где-то 15-20% состава любой регулярной группы вообще не приспособлены к созиданию. Превышение этой нормы влечёт соответствующую маргинализацию “исполнителей”. Таким образом, природа гарантирует творчеству группы ресурс средств видового выживания. Однако рост её членства ведёт к состоянию охлоса через утрату субординационной транспорентности, что переворачивает означенную парадигму, превращая избыток исполнителей, мягко говоря, в индифферентных к делу администраторов толпы. По аналогии с экологической иерархией тварных сообществ их называют “хищными волками”.

При этом где-то порядка 10% из них – это власть предержащие лидеры, коим вечно чего-то не хватает и они с методичным упрямством, притом безответственно микшируют означенные категории дозволения, дабы посущественней урвать от общественного пирога за счёт массовой суггестии правового нигилизма. Такова гносеология могильщика организации – неискоренимая никакими средствами коррупция.

В этой патологической одержимости они напрочь забывают об экономике, как о продукте осознанной социализации общества, надеясь организовать её на синкретизме тварного выживания, то есть на «добровольном» и почти рабском служении их якобы “коренным” интересам. Так, партнерство, выродясь через индифферентность в классовость отношений, гробит и без того зыбкую государственность, ибо конфронтация амбиций в стадии интегрирования кланов в классы заведомо обретает характер террора, войны с неким внутренним, в основном надуманным врагом.

Во всяком случае, когда вдруг начинают обесцениваться миллионы, и никаких инвестиционных вливаний для присвоения не предвидится, то у них срабатывает серое вещество в плане необходимости остановить экономический и политический обвал государственности. Все парадигмы организации реальной экономики бескомпромиссно отвергаются, как несоответствующие их способу мышления и препятствующие образу жизни. Разумеется, при этом традиционно всегда находится виновная во всём более слабая сторона. Кстати, потерпевшим, настаивающим на восстановлении прав как по басне Крылова “Волк и ягнёнок”, будет заведомо признан, конечно же, сильнейший.

Впрочем, это уже гносеология практически нескончаемых войн в истории человечества, а не какая-то там якобы имманентная агрессивность человека.

При мощнейшей системе тотальности электронной слежки за всем и вся, то есть полной траспорентности всех передвижений по стране, вдруг целых пять самолетов беспрепятственно атаковали непревзойдённо защищённую от вторжения страну в мире. Как бы воскресло состояние войны в трагедии военно-морской цитадели Пёрл Харборт, но не где-то в далёкой бухте острова Уахо на Гавайях где 7 декабря 1941г. погибло 2,5 тыс. человек, 185 кораблей, 400 самолетов, а буквально на титульной витрине экономических преимуществ государства. Резонный вопрос: Кто собственно мог совершить 11 сентября 2001 года?

Аналогичный вопрос уже возникал 22 ноября 1963г. в современной истории США, когда в Далласе на глазах миллионов людей был убит 34-й президент США Джон Фицджеральд Кеннеди, а затем в Калифорнии его брат. Созданная во главе Эрла Уоррена, председателя Верховного суда США, комиссия по “уличению” врага №1 в столь очевидной невероятности, то есть Советского Союза, вскрыв инсинуацию с Ли Харви Освальдом не нашла ничего лучшего как утвердить бессмыслицу акции одиночки. ‘Правда без секретов’ о проявлении государственного терроризма была явно не на пользу имиджу спланированной смены политического курса страны при Линдоне Джонсоне.

И вот снова из коллективного шока неожиданности все впали в трас недоумения, но только не от чудовищной дикости, а от потрясающе осуществленного коллапса улик преступления. Опять о самом деянии, как таковом, невозможно практически ничего установить больше познаний обывателя, заподозривших в самолетах-самоубийцах всего лишь некие ракеты заранее наведенные на цель.

Башни-близнецы Всемирного торгового центра лишь для зевак были неотличимы, а реально они даже имели сугубо индивидуальные характеристики траекторий и амплитуд  колебаний своих вершин. Якобы губительные пожары возникли в них относительно в верхних частях и опять таки на разных уровнях но вот подкосились башни внизу.

При этом температурная доминанта в относительно однородных средах, как правило, распространяется в сторону наиболее низкого давления – обычно к верху. Следовательно, ожидаемые разрушения должны были в первую очередь проявиться в верхних частях башен. Однако они странным образом дали себя знать почему-то у фундаментов. Даже пиротехники в этом усмотрят признаки подрыва.

По нынешним временам вновь как тогда крайне назрела необходимость в силовом сломе политических предпочтений, и вновь страну потрясла трагедия. Вновь, прямо с кондачка, предвосхищая выводы надлежащего расследования, публично объявляется враг №1. На этот раз им оказался Афганистан. На его территории идёт многолетняя междоусобная борьба тварного выживания. Очередной, в данном случае бесконечно заурядный феодальный конфликт с переменным успехом между властной централизацией неспособной укоренить парадигму экономической центростремительности и клановым сепаратизмом, правда, на современном уровне милитаризации далеко не рыцарского толка.

Короче, Афганистану не до ребусов проблем других стран, и поэтому он не готов к должной отповеди заведомому оговору. Вот и неопровержимость доказательств его, как говорится, причастности к теракту. Не сложно найти и “лидера” терроризма, благо в своё время спецслужбами США в Афганистан был внедрён свой “человек” в противовес интеграционным усилиям Советского Союза – Усама бин Ладен. Теперь он уже отработанный материал, так как глобализацию Афганистана взял на себя дядя Сэм. Этого видно недопонял Усама и целый год отрицал причастность к организации событий 11 сентября 2001 года.

Кстати данная метода “доводов” без излишних эксцессов уже прошла апробацию, когда афганских талибов безнаказанно обвинили в некой подготовке интервенции в Узбекистан. Дабы снять нервозность и напряжение в иерархии силовых структур новой государственности потребовалась мастурбация из фейерверка пяти одновременных взрывов по центру Ташкента, то есть превентивная нейтрализация возможных “неприятностей” как со стороны оппозиции, так и от истеблишмента.

Понятно, что понятие неприятности у каждого своё, а вот близость избирательной компании в Олий Мажлис РУз II созыва, равно Президента РУз общая и, стало быть, первейший политический вопрос – иметь повод и основание для принудительного исключения из электората’99 возможных оппонентов. Во всяком случае, 16 февраля’99 всё также, то есть прямо на месте события было объявлено о смене одиозно-глуповатой мотивации репрессий на методичный отпор некоему мировому заговору исламского мира, якобы возглавляемого международной партией “Хизб ут-Тахрир”.

Правда, по инерции всё еще в ходу обвинения по уничижительному ярлыку ‘ваххабит’, равно изобретению местной юстиции ‘исламский фундаментализм’. Впрочем, кому чего не достаёт, тот о том и говорит. Не важно, что совершенно не понятно чем собственно может навредить некий “Хезболлах”, самоубийственно защищающий своих палестинцев от танкового произвола первобытнообщинной пращей и находящийся к тому же за тремя часовыми поясами от Ташкента.

Куда важнее под шумок обрести паблисити от запоминающейся одиозности рекламы не менее наивного колларнизма. Как известно реклама привлекает внимание к предмету суггестии стремительностью забывания её эскапады. Поэтому чем она нелепей, тем действенней.

По аналогии и политики популистски внедряют в международный обиход несуразные категории типа ‘новое мышление’, ‘международный терроризм’, которые первоначально воспринимаются здравомыслящей толпой не более чем очередным тестом на лояльность. Воистину незабвенен запрет приснопамятного Петра I  на ношение бороды. Затем, дабы и вовсе не выглядеть в глазах человечества глупцами бессмыслицу более-менее лукаво наделяют осмысленной дефиницией.

Пять выстрелов, пять самолетов, пять взрывов… с последствиями глобального толка. Странное пристрастие к числу ‘пять’. Особенно если припомнить о причастности масонства к становлению США, тогда ещё Соединенных штатов Северной Америки. В преемственности тайн несложно убедиться, взяв в руки их визитную карточку от 1789г. с публичным признанием веры в единобожие и с портретом президента Вашингтона на обороте. Имеется в виду банкнота достоинством в один доллар, изобилующая масонской символикой.

Для масонов число ‘пять’ это знак безответственно тайных перемен, при которых внешняя форма далеко не соответствует, даже напротив противоположна виртуально существующему внутреннему содержанию. Не уж то в “торнадо” пентаграммы зашифрован общий пароль к конспиративным действиям всех единомышленников тайных “каменщиков”, то есть устроителям мирового порядка на реорганизацию общества по масонскому образцу. Действительно, всё очень смахивает скорее на спланированную под риторику международного терроризма систему, чем на злой рок.

Трагичная и притом весьма загадочная утрата собственных самолетов в одночасье воскресила весьма некорректную квалификацию преступления – международный терроризм, в буквальном смысле ‘клише межгосударственного террора’, то есть вообще непонятно что. Как бы там ни было, но идеологическая доктрина юридически невежественным образом введена в номинацию криминальных деяний, хотя возможные террористические акты со стороны иностранных социальных субъектов являются не более чем диверсиями, а со стороны иностранных государственных учреждений – агрессией.

Можно понять человека наступившего на собственные грабли и в сердцах помянувшего при этом терроризм неуживчивого соседа. Но когда руководитель государства придаёт своей нозофилии общефилософское и политическое звучание, то на ум решительно приходит фраза: – У сильного всегда бессильный виноват.

Тем не менее, по планете покатилась вакханалия якобы полицейской войны – международной охоты на ведьм некоего международного терроризма, как реально планетарного субъекта, поставившей под сомнение саму состоятельность изобретённой еще в 60-80 годах прошлого столетия обвинительной панацеи.

Террор, по определению отнюдь не локальное деяние как таковое, а целостный внутриполитический процесс достижения некой цели через организацию террористических актов различной этиологии, то есть совокупная деятельность социальных субъектов политической системы общества, привносящая в отношения его институтов последствия квалифицируемые уголовными преступлениями от угрозы насилия до диверсии.

Даже на здравый смысл патология политических коллизий повинна в их криминализации и нечего на зеркала пенять коли рожа крива. Проще говоря “Каков поп, таков и приход”. По аналогии с естественнонаучным законом об имманентном равенстве силы противодействия любой возникающей силе, любая власть при неадекватном реагировании на запросы общества сама себе создает врага. Если же ее амбиции удовлетворяются крайними по понятиям общества методами, то идеология масс обретает экстремистский окрас.

Ну а когда власть впадет в манию поиска внутренних и внешних врагов (террористов), или еще хуже возопит о международном терроризме, то это однозначно свидетельствует, что она, во всяком случае, в обществе персона нон грата, даже если все институты вотума доверия, включая референдумы, дадут положительный стопроцентный результат. Больше того, именно это единодушие и уличит власть в криминальной тотальности ее этатизма, несовместимого с демократией.

Кстати, самым опасным в прошлом столетии был признан ‘государственный терроризм’, как экстремистская идеология верховенства тотального насилия, неизбежно порождающего агрессию, ибо рассмотрение возможных межгосударственных правовых споров с 1945г. находится в компетенции Международного суда ООН.

При этом возможные акты терроризма со стороны иностранных социальных субъектов являются не более чем диверсиями, а со стороны иностранных государственных учреждений – агрессией, то есть внесение категории террора в международную дефиницию также заведомо неуместно подрывают имидж ООН. Впрочем, здесь не суть важны сами слова, куда нужнее взять за правило, что международная инициация любого деяния составляет исключительную юрисдикцию международной комиссии по расследованию соответствующей эскалации межгосударственного противостояния политических ярлыков.

Вне этого принципа любая вакханалия в мундире может прийтись по вкусу даже некоторым странам традиционной демократии. Чем не удобный повод раз и навсегда “разобраться” с оппозицией, подменив её удобной клакой. Кое-где для срочной имплиментации ‘права на государственный террор’ даже была, по сути, в пожарном порядке, извращена соответствующим образом кодификация уголовного преследования в некие карательные превенции, причём уже не за деяние, а под приверженность идеологии. Был бы прецедент, а там к чему особо отличать терроризм, исламизм, фашизм, капитализм, марксизм,…- короче, кто не с нами тот против нас, а мы это ныне здравствующие власть предержащие.

Ну а за прецедентом, обычно самоубийственным дабы исключить саму возможность возникновения версий их инсинуации, у власти не заржавеет. Пока нация озадачена решением проблем общественно полезного труда, она вольна инспирировать все, что ей угодно. Так возникают самые загадочно безумные и бессмысленно-бесполезные акты подобные 11 сентября 2001 года в США или захвату 23 октября 2002 года Московского театрального центра, полезного разве для практической апробации бинарного химического оружия несмертельного вида в реальных условиях. Впрочем, они изначально планируются таковыми, ибо приурочиваются исключительно под оправдание массовых репрессий для утверждения сильной власти.

Таким образом, согласно проскрипциям срываются с процессуальной цепи произвольные аресты непричастных людей, которые даже под пытками не понимают, за что их собственно истязают, принуждая удостоверять то, чего не совершали. Подобная массовая истерия гонения инакомыслящих сродни тёмным временам средневековья. Тогда под нечеловеческими пытками инквизиции только человек сильной воли мог пытаться отвергать причастность к надуманным ею деяниям, но, тем не менее, уходил на костер. Миллионы остальных «добровольно» признавались, что, дескать, правдой и верой служат дьяволу, но также околпачено следовали на аутодафе.

В Узбекистане вакханалия в погонах затронула в основном тысячи молодых людей “повинных” в бытовой обрядности ислама. Их активно отлавливали, да и продолжают отлавливать и заточать в застенки РОВД, МВД и СНБ. Под тяжелейшими истязаниями из них активно выколачивают некие “показания” о покушении на государственность, об организации “ужасов” стеклопада 16 февраля 1999 года, об особо тяжких уголовных преступлениях, хотя они чудовищно далеки от этих событий. Как только не изощряется портупейное “серое вещество” в своих домыслах ради продвижения по службе. В своём рвении садисты достигли таких “успехов”, что в Узбекистане по разнарядке почти каждый третий потенциально рецидивист.

Национальная юстиция упоённо демонстрирует своё невежество, ибо, к примеру, фашистов никак не заподозришь в приверженности исламу, тем не менее, международный Нюрнбергский трибунал признал преступной тоталитарность их организации государственности. Она же вполне серьезно признает преступной всего лишь некую виртуальную государственность за ее благосклонность к исламу. Еще ни один международный трибунал не признал организацию государственности Саудовской Аравии преступной, а в Узбекистане уже додумались уголовно преследовать даже не за реальное подражание ей, а за виртуальность зависти к ее достижениям.

Бесспорно, что ‘чувство досады’ при определенных обстоятельствах может породить желание, инспирируемое утопии виртуальных верификаций решений. Вот только ‘способ достижения’, даже несущий в себе преступный замысел, отнюдь не гарантирует не только возможности достижения желаемого, но даже способности решиться на его реализацию.

Таким образом, зависть, как факт всего лишь восприятия, далеко не определяет достаточность захотеть, посметь и тем паче смочь достичь предмета зависти и не может квалифицироваться преступлением, так как не содержит в себе конкретного криминала деяния. Следовательно, за подобной агрессивной позицией юстиции «лучшая защита – нападение» скрывается стремление власти скрыть свою репрессивно-полицейскую сущность масонского типа.

На этой политической мании странным образом всего лишь за десятилетие независимости ниоткуда возникли фундаменталисты, ваххабисты, хизбуттахрировцы, бенладенцы, алкайидовцы и прочие “загадочные организации” чисто идеологического толка. Психология референтных отношений утверждает, что на укоренение или смену идеологических установок обществу требуется как минимум два десятилетия.

Из этого следует вывод, что, либо сменившая так называемую советскую тиранию власть была изначально неприемлема народу и он в состоянии поиска идеала своего обустройства, либо сама власть из политических ухищрений инсценирует идеологическое противостояние с целью симуляции неких причин своей очевидной несостоятельности.

История, конечно же, ответит на этот вопрос, а пока под нечеловеческими пытками люди, не улавливая даже разницы голословности объявленных обвинений, в призрачной надежде выжить, подписывают то, не зная что. Они и не догадываются, что тем самым подписывают себе смертный приговор, ибо все они интересны исключительно как бесспорное “доказательство” наличия в Узбекистане разветвленной террористической сети, якобы злостно мешающей надлежащей реализации намеченных реформ.

А, ведь это несостоявшиеся студенты, учителя и инженеры, бизнесмены и управленцы, ученые и писатели, фермеры и рабочие, да мало ли где ещё была бы востребована их полноценная жизнь. Мучительно трудно взрастить и воспитать молодёжь, но, к сожалению, нам не дано узреть стрелу, пущенную в своё будущее ради оправдания собственной политической ущербности. Ещё не успели сложиться, да и не могли толком проявиться идеологические предпочтения, определяющие сам предмет регулярности неудовольствия, как грянуло мракобесие негласной чистки, ещё раз, подтверждая истину лубочного творчества раскольников петровских времён: “Чует Кот-I чьё мясо спёр”.

Многие, благо наслышаны о бесовской фобии сталинского возмездия, естественно от греха подальше ударились в бега за кордон. Отнюдь не из-за вины перед отечеством, а для обретения более стабильного алиби от возможных необоснованных посягательств силовых структур собственного отечества. Однако, следственным органам и это на руку. Более того, они сами провоцируют свои жертвы на подобный опрометчивый шаг с тем, чтобы искусственно обзавестись веским «доказательством» её вины.

Так около двух часов по полудню 21.02.1999 года в квартиру 6 дома №18 по массиву Джар-Арык вероломно ворвались, сославшись на оперативную неотложность, порядка 20 бойцов ОМОНа и СНБ, в камуфляжной форме при масках и полном вооружении. Ещё десятка два демонстративно оцепили само здание. Иначе как спланированной акцией устрашения с целью побуждения предполагаемой жертвы скрыться неизвестно от чего, так называемое процессуальное действие и не назовешь.

Сложно представить, что организаторы подобной операции просто так не удосужились уточнить текущее местонахождение субъекта захвата. Не исключено, что они его уже задержали и для снятия возможных обвинений в исчезновении человека старательно инсценировали свою “непричастность”. Как бы там ни было, но рыцари произвола, маска – извечный атрибут разбоя на большой дороге, в продолжение нарушения общеизвестных процессуальных норм под имитацию обыска устроили настоящий погром, безрассудно круша всё подряд, как принадлежащее врагам отечества.

Разумеется, откровенные провокаторы и не рассчитывали застать дома студента операторского факультета второго курса Института Искусств (бывший Театральный институт)  И.Э.Худайберганова, тем паче, выявить какие либо признаки криминальных посягательств, то есть: оружие, религиозную литературу, листовки, наркотики, боеприпасы и т.п. В их задачу входила всего лишь шокирующая демонстрация абсолютного бесправия личности перед оголтелостью опричников 21-го века.

Они просто упивались своей значимостью, смакуя возможностью в раскрытие тайны следствия как можно откровеннее подтверждать назначение его к расстрелу за якобы терроризм, религиозный экстремизм, фундаментализм, ваххабизм и прочий идеологический антураж, короче, для того чтобы он никогда и нигде уже не смог опровергнуть миф своей причастности к этому бреду.

При столь провокационной рекламе верховенства произвола над законностью студент, понятное дело, больше не появился дома, неопровержимо “доказывая”, тем самым по логике следователей-садистов свою причастность к событиям 16 февраля.

Впрочем, можно понять и двусмысленное положение следователей. Получив сверху весьма чёткую установку на связь означенных “терактов” с якобы арабской партией “Хизб ут-Тахрир” им в первую очередь предстояло решить проблему языкового барьера.

Тогда и появилась задача, во что бы то ни стало “изобличить”, а так как уличать-то некого, то, стало быть, принудить скрыться от органов, нескольких бывших учащихся старейшей в Узбекистане школы №22 им. Маннана Уйгура, единственной в бывшем Советском Союзе с арабо-языковым уклоном обучения. В противном случае версия изначально была чудовищно неправдоподобна.

Родители, некогда устроивших своих чад в престижную школу с перспективой на институт Востоковедения, теперь за 500 баксов отступного выводили их из перспективы ужаса бессовестно завинчивающейся спирали подозрений в уголовном преступлении. В настоящее время примерно до сотни человек, загадочным образом проходят по одному так называемому “Делу ювелира”, вернее убийству сына именитого ювелира-миллионера Шавката Джалалова.

Заурядная разборка по срастанию мафиозного клана с правоохранительными органами под события 16 февраля неожиданно обрела масштабное звучание. Когда стали сочиняться по разнарядке тучные тома уголовных дел “изобличения” якобы террористической сети некой исламской партии “Хизб ут-Тахрир”, которой не иначе как сдуру  втемяшилось не более чем по-детски поиграть в пиротехников, организаторы обвинительного творчества почувствовали в них всего лишь колларнистскую риторику.

В отсутствии официально взятой ответственности за помянутый акт терроризма, равно соответствующего заявления срочно требовался впечатляющий криминальный стержень, позволяющий беспроблемно раскрутить в уголовное преследование неограниченное число фигурантов, “уличенных” по записным и телефонным книжкам, по видеозаписям посещающих пятничный намаз и тому подобным совершенно не влекущим юридической ответственности чёрным спискам.

Тут-то и подвернулось дело гибели миллионера-ювелира Джалалова Садриддина Шавкатовича, который, ослушавшись отца Джалалова Шавката, работавшего исключительно в смычке с органами, стал осваивать инвестициями ювелирного промысла нечистоплотные сделки с Арабскими Эмиратами и. Саудовской Аравии. По сути, он серьезно вознамерился произвести радикальный передел сфер теневого влияния в пользу клана.

В ночь на 6-ое августа 1999 года некие особо важные персоны в подтверждение серьёзности визита пригрозили рангом властного иммунитета их инкогнито и для острастки слегка пугнули хозяина дома. Однако тот неудачно дернулся в самозащите и случайно оказался раненым. На столь острой ноте Джалалов Садриддин закончил ночную аудиенцию и удалился зализывать рану в ванную комнату.

Тем временем его жена Джалалова Камила Шавкатовна по телефону вызвала свёкра Ш.Джалалова. Тот не иначе как в расчёте на мировую явился с ещё одним родственником. Лишь примерно через час Камила Джалалова попросила соседей вызвать милицию, в связи с убийством её мужа. С тех пор она со своим свекром послушно “опознали” по разнарядке до сорока человек бесспорно “убивших” её мужа, так что фарс вполне можно назвать внутриклановым переворотом по его возвращению крёстному отцу, кабы после этаких “свидетельств”, якобы в подтверждение меркантильных побуждений очередной группы оговоренных, полная чаша наследства Садриддина существенно не скудела. Так что в дальнейшем продолжении следствия, безусловно, есть некий свой скрытый интерес.

Патрульному наряду ДАН, совмещавшему не в службу, а под коррупцию наружную опеку 2-х этажного дома-периметра, недоступного негласному проникновению в частное владение нувориша, что к тому же стоит на бойком месте улицы Мирзо Голиб рядом с остановкой автобусов и трамваев втемяшилось в ту злополучную ночь неосмотрительно увязаться за полночными визитёрами, которые наняли рыскавшую в поисках случайного заработка машину “Дамас” гос.номер 10| О 4164. Подобная степень открытости ни в коей мере не входила в планы ночных гостей ювелира, особенно человека с продольным шрамом на лице. И тогда под немую сцену опознания сторонами друг друга заговорило оружие. Два милиционера Ризаев Батыр, Мухамедов Омил и частный извозчик Касымбеков Камалиддин умолкли навечно.

Понятно, что по следственной версии К.Касымбеков, оставив обильные следы своей крови, спешно укрылся в отрядах ИДУ, дабы исключить возможность подтверждения его убийства с двумя милиционерами из одного табельного оружия. А иначе и быть не может, ведь его брат Касымбеков Бегзод с пятилетнего возраста “состоит” под ружьем Жумы Намангани. И не имеет никакого значения, что Жума, как апологет возрождения Кокандского ханства, т.е. отнюдь не исламской теократичности, а светской системы обустройства общества с исламом в качестве государственной религии, собственно никогда не вербовал своих сторонников на территории Ташкентской области, тем паче Ташкента. Осталось “установить” уголовно ответственных за нештатную ситуацию разборки и естественно все по той же методике торнадо.

О, как обожал её ныне отлитый в бронзе “железный эмир” с простертой над сквером Амира Темура державной дланью. Несть числа стёртых им таким способом с лица земли городов. Правда, в 1381 году он “гуманно” сохранил сарбадарскому Хорасану крепостную стену и оставил “жить” всё его население, не выходя из этой самой стены. Обычно же он придерживался принципа, что лучше засеять овсом покоренную независимость, чем затем сомневаться в принадлежности завоеванных земель. Ну, разве сыщешь в истории лучшего кандидата на монументальную увековеченность тюркской народности монгольских завоевателей 13-го века.

*  *  *

Как бы там ни было, но обвинительный смерч “Дело ювелира” получив разнарядку на обвинение Искандера Худайберганова, не мог просто так оставить вне государственного произвола его семью. Итак, группы захвата, демонстративно вломившись к нему, домой, и основательно перепугав сестру Дилобар потребовали найти родителей. Необоснованно задержав в гостях, с понятно каким эффектом, отца Эркина Худайберганова, равно по возвращению домой брата Санжара, они на 21февраля’99г. завершили своё глумление над нормами действующего Уголовно-процессуального законодательства РУз.

Э.Худайберганов в СНБ при известных обстоятельствах незаконного допроса был доведен до предынфарктного состояния и 23 февраля оказался в отделении интенсивной терапии ТашМИ-2. Санжар Худайберганов, которого сразу же  уволили задним числом из органов МВД РУз, через неделю пребывания в застенках МВД в качестве заложника также попал в ТашМИ-2, где в критическом состоянии уже находилась в реанимации мать. После налета ОМОНа и СНБ две снохи с детьми вернулись “соломенными вдовами” к своим родителям. В связи с этим, оставшейся в одиночестве Дилобар пришлось ночами ютиться у других людей.

С тех самых пор едва ли не через день, каждую неделю, а по праздникам обязательно некие компетентные лица из прокуратуры, хокимията, РОВД, ГУВД и СНБ устраивали для домочадцев вертеп в духе ОМОНа. Больше того в квартиру на месячное довольствие подселили сотрудника уголовного розыска Сабир Рахимовского РОВД Шукрулло, который при трехразовом питании бесполезно “скучал” обломовым на телефоне.

На всех домочадцах апробировали тактику гестапо, то есть, домогаясь доноса о местонахождении И.Худайберганова, их возили на принудительное созерцание допросов с пристрастием посторонних людей. Его беременная жена Фазилат  с 5-ти месячным ребёнком на руках с утра до вечера поочередно изнурялась в разных учреждениях МВД или СНБ, которые якобы надеялись что она, таким образом, вдруг вспомнит  его местонахождение.

Пришла в дом беда, отворяй ворота. Ежели она ещё и в погонах, то они сами распахнутся. Дилобаре и Санжару отказывают в приёме на любую работу. Отец стал инвалидом, хотя ему «доброжелательно» советовали сброситься с 3-го этажа. Дилобар в свои то лета приобрела синдром ишемической болезни сердца. Сын Санжара начал заикаться, дети Искандера находятся на постоянном учёте невропатолога. Адвокаты предпочитают осмотрительно не вмешиваться в разрешение их проблем, если конечно заблаговременно не вступают в сговор со следственными органами.

Аналогичные “прелести” быть членом семьи обвиняемого по “Делу ювелира” в частности испытали на себе  также семьи Таира Абдусаматова; Ахмада Бекмирзаева; Талруха Зияханова; Шухрата Исхакова; Фархада Кадыркулова; Орифжона Кадырова; Бахтияра Каримова; Бегзода, Камаллидина и Тахира Касымбековых; Мухаммаджона Кахарова; Хайруллы Ниязова; Абдуракима и Абдурауфа Саидалиевых; Насыра Хакимова; Анвара Хамраева; Журъат Юсупова.

И это несмотря на то, что Республика Узбекистан присоединилась к Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10.12.84 года. А ст.31 УК РУз, в частности гласит, что “не подлежат ответственности за заранее не обещанное несообщение или укрывательство близкие родственники подозреваемого,…” и  вовсе квалифицируют все эти действия с пристрастием как преступление против правосудия по ст.ст.234, 235 УК РУз.

В связи с этим следователи обычно лукавят выделяя дела в особые производства для препятствования ознакомлению с материалами всего дела, то есть ловко уклоняются от уличения как противоправности самого возбуждения дела, так и абсолютной непричастности жертвы к делу под неким загадочным для непосвященных номером. Лишь отбывая наказания в колониях, они в неформальных беседах неожиданно для себя обнаруживают, что, оказывается, проходят по одному делу, хотя проживали друг от друга за тысячу километров и никогда не посещали те города.

*  *  *

Торнадо репрессии, с установкой «Линча суда» на право чёрного списка, беспощадно затягивает удавку смертельного коловорота уже вне какой-либо связи как с событиями 16 февраля, так и 6 августа 1999г. После событий 11 сентября 2001г. в географических далях, культуртрегерской Америки ему уже не до этаких мелочей – как ни как теперь надлежит отчитываться ещё и перед заокеанскими спонсорами за 160-ти миллионные долларовые вливания на симуляцию борьбы с липовым терроризмом.

Под эти инвестиции на геноцид свободы совести срочно привлечен не только конвейер преследования заведомо назначенных  по разнарядке на провокацию 16 февраля, но и буквально весь архив нераскрытых до сих пор уголовных дел. Держиморды, отрабатывая свою пайку гранта, холопски подгоняют под очередных назначенцев неведомые им преступления.

Во исполнение столь оплачиваемого задания глобализации в срочном порядке ряд учреждений исполнения наказаний уже перепрофилируется на режим особо тяжких преступлений. Естественно, в подтверждение их использования по назначению будет наглядно доказано, что Узбекистан гадюшник террориста №1 (Усамы бин Ладена). Международной коалиции по борьбе с терроризмом останется в час-Х без зазрения совести стереть его с лица планеты ракетно-бомбовыми ударами по образцу афганской кампании. В связи с этим почти сразу же, якобы где-то за кордоном подвалов СНБ был выловлен неуловимый беглец И.Худайберганов.

Однако, якобы в силу известной профилактической «работы» с задержанным в разрез ст.217 УПК РУз, обязывающей компетентное лицо “не позднее чем через двадцать четыре часа уведомить об этом кого-либо из членов его семьи” неким инкогнито было признано нецелесообразным применение данной правовой нормы. Таково, стало быть, реальное «верховенство» закона, гарантированное Законом РУз “Об основах государственной независимости Республики Узбекистан” еще 31 августа’91 года прошлого столетия, хотя именно его отсутствие порождает экстремизм, то есть идеологию крайностей и опять таки политических. Крайности поведения индивида трактуются агрессивностью так, что нет смысла в их микшировании для искусственного создания “оснований” уголовного преследования.

Только 18 марта текущего года произошла утечка информации о его нахождении в застенках СНБ. Если правы психиатры, что восемь месяцев строгой изоляции индивидуума вносят необратимую деградацию его психики, то под следствием сейчас находится совершенно другая личность, даже если ей удалось сохранить психическую полноценность.

И при этом независимость державы весьма благосклонно двурушничает, расплачиваясь реалиями достоинства своих граждан ради подтверждения чужих, подчас вовсе чуждых идеологических доктрин. Похоже, за великое десятилетие остался непоколебимым лишь латунный идол державе, возвышающийся сгоревшей лампочкой над помпезным отправлением на площади Мустакилик ежегодных тризн ностальгии по так и не достигнутой независимости.

— Z —

А. Багбай

А. Бек

 

Схема 1

Схема 1

Схема 2Схема 2

Javob berish

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Изменить )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Изменить )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Изменить )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Изменить )

Connecting to %s